Читать книгу 📗 Последний свет (ЛП) - Макнаб Энди

Из них я соорудил повязку, обмотав ногу, чтобы оказать давление на рану.

Я просидел в грязи добрых пять минут, дождевая вода стекала по лицу, в глаза и рот, капала с носа. Я смотрел на человека, всё ещё лежащего в позе эмбриона, покрытого грязью и листовым опадом.

Пончо задралось выше груди, как задранное платье, и дождь всё ещё барабанил по нему, как по малому барабану. Обеими руками он держался за живот; кровь блестела, просачиваясь сквозь щели между пальцами. Его ноги делали маленькие круговые движения, как будто он пытался бежать.

Мне было жаль его, но у меня не было выбора. Как только эта штука длиной в лезвие бритвы начала летать вокруг, это был либо он, либо я.

Я не испытывал особой гордости, но задвинул это чувство в мысленный контейнер и закрыл крышку, когда начал понимать, что это не местный лесоруб, на которого я наткнулся. Его ногти были чистыми и ухоженными, и хотя волосы были спутаны от грязи и листьев, я видел, что они хорошо подстрижены, с квадратным затылком и аккуратными бакенбардами. Ему было, наверное, чуть за тридцать, испанец, красивый, чисто выбритый. У него была одна необычная черта: вместо двух отдельных бровей — одна сплошная.

Этот парень не был фермером, он был городским, тем, кто стоял в кузове пикапа. Как сказал Аарон, эти люди не шутят, и он разрезал бы меня не задумываясь. Но что он делал здесь?

Я сидел и смотрел на него, пока темнело, а дождь и гром делали своё дело над пологом леса. Этот эпизод положил конец разведке, и нам обоим предстояло исчезнуть. Его точно хватятся. Может, уже хватились. Они начнут искать его, и если они знают, где он был, им не потребуется много времени, чтобы найти его, если я оставлю его здесь.

Я сложил свой окровавленный «Лезерман» и убрал его в чехол, гадая, представлял ли Джим Лезерман когда-нибудь, что его изобретение будет использовано так.

Я предположил, что забор теперь ближе, чем дорога: если я направлюсь к нему, у меня будет хоть что-то, чтобы выбраться из джунглей в темноте.

Дыхание Однобрового было поверхностным и частым, он всё ещё держался за живот обеими руками, его лицо исказилось от боли, он слабо бормотал что-то себе под нос. Я заставил его открыть глаза. Даже при таком слабом свете реакция зрачков должна была быть лучше; они должны были сужаться намного быстрее. Он точно умирал.

Я пошёл искать его шляпу, мачете в руке. Это была самая дешёвая модель, с пластиковой рукояткой, приклёпанной с обеих сторон к очень тонкой, покрытой ржавыми пятнами стали.

Что с ним делать, когда мы выберемся отсюда? Если он будет ещё жив, я не смогу отвезти его в больницу, потому что он расскажет обо мне, что предупредит Чарли и поставит под угрозу операцию. Я определённо не мог везти его к Аарону и Керри, потому что это скомпрометировало бы их. Всё, что я знал, — я должен убрать его из непосредственной близости. Потом что-нибудь придумаю.

Шляпа найдена, я вернулся к Однобровому, схватил его за правую руку и взвалил на плечи, как пожарный.

Он застонал и заохал и попытался жалко лягнуть меня.

Я схватил его правую руку и ногу и скрепил их вместе, слегка подпрыгивая, чтобы устроить его поудобнее на плечах. Небольшое количество кислорода, которое его травмы позволяли ему вдыхать, вышибло из него, что, несомненно, заставило его чувствовать себя ещё хуже, но я ничего не мог поделать. Пончо нависло мне на лицо, и мне пришлось его отодвинуть. Я схватил его шляпу, а затем, всё ещё держа мачете в руке, проверил компас и направился к линии забора.

Становилось гораздо темнее; я едва различал, куда ставлю ноги.

Я почувствовал что-то тёплое и влажное на шее, теплее, чем дождь, и предположил, что это его кровь.

Я сильно толкался, прихрамывая, останавливаясь время от времени, чтобы проверить компас. Ничто другое не имело значения, кроме как добраться до дороги и попасть на точку сбора. Через несколько минут я наткнулся на линию забора. Жуки достигали крещендо. Ещё через четверть часа станет совсем темно.

Впереди, на открытом полутемном пространстве, стояла стена дождя, с такой силой обрушивающаяся в грязь, что образовывала мини-кратеры. В доме уже горел свет, и в одной из зон, вероятно, в коридоре, огромная люстра сияла сквозь высокое окно. Фонтан был освещён, но я не видел статуи. Это было хорошо, потому что это означало, что они не видят меня.

Я прошёл вдоль забора несколько минут, мой груз постоянно цеплялся за ветки «подожди-минуту», так что мне приходилось останавливаться и пятиться, чтобы освободить его. Всё это время я не сводил глаз с дома. Я наткнулся на то, что выглядело как небольшая тропа животных, идущая параллельно забору примерно в двух футах от него. Я пошёл по ней, перестав беспокоиться о том, чтобы оставлять следы в перемешанной грязи. Дождь всё исправит.

Я не прошёл и дюжины шагов, как моя хромающая правая нога подкосилась, и мы оба рухнули в подлесок.

Я яростно отбивался: как будто невидимая рука схватила меня за лодыжку и швырнула в сторону. Я попытался вырваться, но правая нога была намертво зажата. Я попытался отползти, но не смог. Рядом на земле Однобровый издал громкий стон боли.

Я посмотрел вниз и увидел слабое мерцание металла. Это была проволока: я попал в силок; чем больше я боролся, тем сильнее он сжимал меня.

Я развернулся, чтобы убедиться, где Однобровый. Он свернулся в своём собственном маленьком мире, не обращая внимания на гром и молнии, раскатывающиеся по ночному небу.

Петлю было достаточно легко ослабить. Я встал на ноги, снова взвалил его на плечи и пошёл по тропе.

Ещё минут пять такого спотыкания, и мы добрались до начала белой грубой каменной стены, а десятью метрами позже — до высоких железных ворот.

Как же приятно было снова чувствовать под ногами асфальт. Я повернул налево и двинулся так быстро, как только мог, чтобы убраться оттуда. Если появится машина, мне придётся просто нырнуть обратно в подлесок и надеяться на лучшее.

Пока я тащился вперёд с тяжестью человека на плече, я стал гораздо острее чувствовать боль в правой икре. Было слишком больно поднимать ногу, поэтому я держал ноги как можно прямее, двигаясь вперёд свободной рукой. Дождь отскакивал от асфальта на добрых шесть дюймов, производя ужасный шум. Я понял, что никогда не услышу машину, приближающуюся сзади, поэтому мне приходилось постоянно останавливаться и оборачиваться. Гром и молнии грохотали и сверкали за моей спиной, и я двигался так, будто убегал от них.

Прошёл больше часа, но я наконец добрался до полога леса у петли. Дождь ослабел, но боль Однобрового не ослабевала, как и моя. В джунглях было так темно, что я не видел собственной руки перед лицом, только маленькие светящиеся точки на лесной подстилке — возможно, светящиеся споры или ночные твари в движении.

Я просидел около часа, потирая ногу и ожидая Аарона, слушая всхлипывания Однобрового и звук его ног, шаркающих по листовому опаду.

Его стоны становились тише и в конце концов исчезли. Я подполз к нему на четвереньках, нащупывая его тело.

Затем, проведя руками от ног к лицу, я услышал только слабое, хриплое дыхание, пытающееся пробиться через заполненные слизью ноздри и рот. Я вытащил «Лезерман» и ткнул лезвием ему в язык. Реакции не было, это было лишь вопросом времени.

Перевернув его на спину, я лёг на него сверху и вдавил правое предплечье ему в горло, навалившись всем весом, левая рука на правом запястье.

Сопротивления почти не было. Его ноги слабо лягались, немного двигая нас, рука беспомощно шарила по моей руке, другая слабо царапала моё лицо.

Я просто отодвинул голову в сторону и слушал насекомых и его слабые всхлипы, пока перекрывал приток крови к голове и кислорода к лёгким.

ПЯТНАДЦАТЬ

Среда, 6 сентября

Это Кев, папа Келли. Он лежит на полу в гостиной, глаза остекленевшие и пустые, голова разбита, рядом лежит алюминиевая бейсбольная бита.

Кровь на стеклянном журнальном столике и на густом ворсистом ковре, даже на раздвижных стеклянных дверях на веранду.