Читать книгу 📗 Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил

Часть тегеранцев принялась сбрасывать шахские статуи с пьедесталов. Чтобы обрушить конную статую на площади Сепах, потребовалось шесть часов непрерывных усилий. Свалили ее, только обмотав телефонным кабелем в руку толщиной и взявшись все разом. Жители пустились обнимать и осыпать цветами солдат, которые со смущенным видом поднимали над головой врученные им портреты Хомейни.

Восторг доходил до безрассудства. Кто-то начал кромсать ножницами бумажные деньги, вырезая из них изображение шаха. Другие раскрашивали купюры оскорбительными надписями и рисунками.

За несколько часов улицы и площади лишились почти всех напоминаний о монархии. Портреты шаха, без которых прежде не обходилось ни одно помещение в учреждениях и ни один магазин, сменились фотографиями деятелей Национального фронта, погибших в шахских тюрьмах патриотов и, конечно, аятоллы Хомейни, который для верующих и издавна отделенных от политики иранцев стал даже не лидером, но знаменем всенародного движения.

Позже стало известно, что отъезд шаха вызвал ликование не только в Иране. Сотрудники иранских дипломатических миссий в других странах тоже отреагировали на это, начав забастовки и бойкот некоторых послов.

Но были и другие формы реагирования на это событие. В Ахвазе военные выбежали на улицы и открыли беспорядочный огонь по толпе митингующих. Убиты 20 человек и еще 60 были ранены.

Проводив шахскую чету, Бахтияр поспешил в свою канцелярию, где должен был собраться Совет национальной безопасности с участием высших военачальников. Перед этим он принял нескольких представителей шиитского духовенства, среди которых оказались и доверенные лица Хомейни. Эта депутация уже не в первый раз прибыла просить, чтобы Бахтияр после отъезда шаха объявил о солидарности с революционным движением, принял всю полноту власти и сформировал бы совет в составе представителей духовенства, военных и не запятнанных служением монархии политиков. Этот совет мог бы заняться подготовкой референдума по определению будущего государственного строя Ирана.

Бахтияр неизменно отказывался, мотивируя нежелание тем, что столь резкие действия вызовут гневную реакцию военных и приведут к кровопролитию с неясным исходом.

На этот раз муллы поздравили премьера с отъездом шаха и даже поблагодарили Бахтияра за содействие в решении проблемы. Тот в свою очередь заверил их, что постарается всеми средствами воспрепятствовать малейшему шансу на возвращение шаха, но попросил, чтобы Хомейни «действовал умеренней и оказал бы поддержку начинаниям правительства и его реформам, требующим немалого времени». Он предложил направить во Францию «посланца доброй воли» для переговоров с Хомейни о сотрудничестве.

Во время этой встречи в комнату ворвался армейский полковник, который в страшном волнении доложил о разрушении статуй шаха. В присутствии мулл премьер отдал приказ вооруженным силам сохранять спокойствие и не препятствовать выражению народного гнева против шаха.

— Да, и доведите это решение до газет, — бросил он вдогонку полковнику.

В другом помещении премьерской резиденции у Бахтияра тут же состоялась встреча с депутацией молодых офицеров, создавших в армии некое социал-демократическое общество. Глава этого общества, майор, предложил содействие своих единомышленников и мобилизацию войск численностью до дивизии на помощь начинаниям нового правительства. Бахтияр, страшно довольный неожиданной поддержкой, рассказал офицерам о планах республиканской перестройки государственной машины. Но когда он упомянул о том, что в планы реформ посвящен начальник генерального штаба, бывший министр внутренних дел в военном правительства генерал Аббас Гаребаги, майор в негодовании воскликнул:

— Ну почему Гаребаги? Он же все испортит!

— Гаребаги знал о моих планах еще до отъезда шаха, но ничего не сказал ему. На него можно положиться.

— Шаху не сказал, а другому скажет обязательно, — упорствовал майор.

— Кому, например?

— Салливану, американскому послу.

Наивный офицер не мог знать, что этим же вечером после разговора с ним премьер сам в подробностях расскажет о своих замыслах американцам, с которыми поделится и тревогами по поводу бескомпромиссной позиции Хомейни. Приняв делегацию «общественности США» в составе бывшего министра юстиции Роберта Кларка и профессора Ричарда Фолка, он сказал им:

— Народ хочет революции. Но программа Хомейни туманна и опасна. Она может стать орудием в руках коммунистов и гораздо менее выгодна для страны, чем моя собственная программа создания в Иране упорядоченной либеральной демократии.

Итак — три встречи главы правительства. Три взаимно противоречивых набора высказываний. О Хомейни: муллам одно, а американцам другое. Об американцах: одна версия для молодых офицеров, а другая для Кларка. Шаху даются одни заверения, а представителям оппозиции — противоположные. Портрет политика готов.

Вечер перегруженного впечатлениями дня пришел одновременно с тремя сообщениями. Во-первых, военная администрация Тегерана предупредила о суровых мерах, которые она примет в ответ на попытки причинить ущерб государственным, военным и другим учреждениям и объектам. Во-вторых, энергетики объявили, что больше не будут прерывать подачу электроэнергии одновременно с передачей новостей по телевидению. И в-третьих, радио сообщило о сильном землетрясении в городе Каен в Хорасане. Полностью разрушены три деревни, погибло на менее 190 человек.

Третья глава

Без шаха

17 января 1979 года

Период после отъезда шаха как-то сразу начался с открытой вспышки противоречий внутри оппозиции.

В парижском предместье Нофль-ле-Шато аятолла Хомейни, услышав эту новость, произнес только: «Аллах велик». Однако потом, выступив перед репортерами, он заявил:

— Отъезд — еще не окончательная победа. Это пролог победы. Я поздравляю героический иранский народ с успехом. Мы должны считать, что победа станет не только уничтожением этой династии, но и концом иностранного засилья, и это намного важнее, чем ликвидация Пехлеви.

В новом послании к народу, расклеенном в этот же день на тегеранских стенах, Хомейни призвал к бдительности и заявил, что вскоре шах окажется перед народным судом. Выступая уже как фактический руководитель страны, он дал депутатам парламента указание уйти в отставку, а министрам — отказаться от постов в кабинете Бахтияра. Некоторые послушались. Правительство покинул, в частности, министр юстиции Садек-Вазири.

С другой стороны, с заявлением для печати выступили давно боровшиеся против режима и потерявшие немало соратников в тюрьмах и под пытками «Федаины народа». Эта организация, идеологически основанная на принципах марксизма-ленинизма, впервые выразила беспокойство по поводу того, что революционное движение «пытаются монополизировать».

Федаины, намекавшие на стремление шиитских богословов придать общенациональному движению видимость исключительно религиозного и отгородиться от антишахских и антиимпериалистических сил левого толка, указали, что подобные попытки носят раскольнический и реакционный характер.

Свою лепту в полемику вокруг сущности массового движения внес и Шапур Бахтияр. Выступая по радио, он снова завел речь о «подстрекателях и оппортунистах», «подрывных элементах» и «коммунистических заговорщиках». Премьер явно считает себя способным достичь компромисса с религиозными лидерами (вспомним переговоры генералов с членами Совета исламской революции), но боится тех, кто призывает не к неясному «правительству от народа для народа», а к радикальной перестройке социальной и экономической жизни.