Читать книгу 📗 Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил

— Хич (ничего), — равнодушно бросил аятолла, и это было единственным интервью на борту самолета, совершавшего «рейс свободы», как писали иранские газеты.

Осторожный пилот кружил над Мехрабадом не меньше 25 минут, а на земле все было готово к приему. Примерно с 20 января в Иране стали стихийно возникать «комитеты по встрече», которые в конце концов были подчинены центральному штабу встречи. В штаб вошли 8 человек.

Духовенство было представлено известными богословами Мортезой Мотаххари и Мохаммадом Мофаттехом, а также прибывшим из Кума аятоллой Махаллати. За программу встречи и маршрут кортежа отвечал лидер либеральной группировки «Движение за освобождение народа Ирана» (ДЖАМА) Казем Сами, хотя главную работу за него выполнял связанный с Мехди Базарганом Хосейн Саббагиян. За безопасность внутри отведенной Хомейни резиденции ответственным был назначен Али Данеш-Монфаред, за охрану снаружи — А.А. Техранчи. Пропагандистская работа находилась в ведении Мохаммада Тавассоли и представителя гильдии торговцев и ремесленников тегеранского базара Бадамчи.

Центральному штабу предстояло в недалеком будущем превратиться в главный орган высшей власти революционного Ирана, обрасти комитетами и комиссиями, заняться не только размещением Хомейни и его сопровождения, но и другими делами: сбором и хранением оружия и боеприпасов, арестами и расстрелами монархистов, формированием правительственных структур и, разумеется, широчайшей пропагандистской работой.

Пока же штабу удалось найти место для резиденции Хомейни в помещениях религиозного общества «Рефах» и прилегавших к нему школьных зданиях. Аятолла пожелал поселиться в бедном районе старого Тегерана, а не в респектабельной северной зоне парков и особняков. Через мечети была набрана охрана для всего пути следования кортежа — 70 000 человек, взявшись за руки, должны были сдерживать натиск толпы и расчищать путь для машин. Пятьдесят человек стали личной вооруженной охраной религиозного лидера.

В «Рефах» провели дополнительные телефонные линии, установили телекс и даже наладили внутреннюю телевизионную сеть. Для перевозки Хомейни выделили мощный голубой «шевроле-блейзер».

В 9:30 самолет совершил посадку, и по трапу внутрь вошел Мортеза Мотаххари, которому центральный штаб доверил первым приветствовать Хомейни, а за ним и другие члены штаба. Хомейни спустился по трапу, опираясь на руку французского пилота, в сопровождении сына Ахмеда. Остальные сопровождающие — Садек Готбзаде, Ибрагим Язди, Абольхасан Банисадр и другие — толпились на верхней площадке трапа.

На летном поле Хомейни с сыном плотным кольцом охватили неопытные телохранители, распихивавшие друг друга в стремлении оказаться к аятолле как можно ближе. В здании аэровокзала прошел скомканный митинг. Самодеятельный хор исполнил специально написанный к этому случаю гимн, восхвалявший Хомейни как мудрого имама — единоличного руководителя мусульманской общины.

В короткой речи аятолла главное внимание уделил «иноземцам и их агентам в Иране», пообещав «укоротить им руки». Как доносил начальству находившийся в зале сотрудник САВАК: «Хомейни в своем выступлении допустил оскорбление кодового номера 66 и высших военачальников» (под номером 66 в рапортах осведомителей охранки фигурировал сам шах).

С момента выезда вереницы машин из Мехрабада вся программа пошла насмарку. Толпу сдержать не удалось, и «блейзер» с Хомейни пробивался сквозь людское море больше шести часов. Охранники забрались на крышу автомобиля, свесив ноги на окна, за которыми виднелся помахивавший рукой Хомейни, и кричали не меньше встречающих. В толчее несколько человек получили увечья.

Поравнявшись с воротами Тегеранского университета, кортеж проследовал дальше без остановки. Приготовившимся к встрече богословам пришлось без всякой торжественности прекращать тахассон и расходиться по домам. Задуманная ими церемония воссоединения с вернувшимся из долгого изгнания собратом сорвалась. Этим демонстративным поступком Хомейни противопоставил себя тем представителям шиитского духовенства, которые оставались в Иране и ради сохранения своего положения шли на компромиссы с шахским режимом.

Демарш Хомейни не прошел незамеченным. Один из виднейших шиитских богословов аятолла Хасан Табатабаи-Куми с обидой заявил: «Ему хорошо было рассуждать о борьбе против шаха, сидя под яблоней в парижском предместье. Побыл бы он на нашем месте, под колпаком САВАК, и мы поглядели бы на эту бескомпромиссность!»

Добравшись наконец до кладбища, Хомейни сразу направился к печально известному участку № 17, где хоронили погибших участников демонстраций. Усевшись в кресло на невысокой деревянной платформе, он произнес ставшую потом знаменитой «Первую речь». Записи речи быстро разошлись по стране в магнитофонных записях.

Уже в первых фразах он объявил династию Пехлеви незаконной и сказал, что отец бежавшего шаха Реза был провозглашен монархом в «созванном на штыках» учредительном собрании. Здесь он явно погрешил против исторической истины: после свержения династии Каджаров Реза Пехлеви намеревался провозгласить себя президентом, следуя примеру Ататюрка, но именно лидеры шиитского духовенства чуть ли ни на коленях упросили его в 1925 году стать шахом, поскольку боялись республиканского, не освященного исламскими традициями правления. Муллы хорошо помнили слова Ататюрка: «Ислам — это свод законов и правил развратных арабских шейхов».

Аятолла объявил незаконными и обе палаты парламента, и назначенное шахом правительство как «органы, которых не желает народ».

Дойдя в речи до нефти, Хомейни продемонстрировал, что способен в нескольких словах дать свое понимание проблем.

— Что касается нашей нефти, то всю ее отдали Америке и прочим подобным ей. Взамен мы получили массу оружия, с которым эти самые господа и создали себе здесь базу. Ввезено столько оружия, что наша армия не в состоянии его полностью использовать. В итоге сюда хлынули военные советники… Молодежь Ирана, — продолжал он, — проливала кровь за свободу, сражаясь против тирании. Эта тирания не уничтожена, и поэтому нам следует отдать под суд преступников из правительства и парламента… Я, — сказал Хомейни, — сам назначу правительство, а этому правительству дам по зубам. Новое правительство будет определено при поддержке народа…

Здесь речь прервали крики многотысячной толпы, и аятолле пришлось на какое-тот время замолчать. Переждав, пока стихнут крики, он призвал продолжать борьбу до ликвидации остатков шахского режима и пообещал созвать учредительное собрание. Отдельно он обратился к военачальникам, предложив им «вернуться в лоно народа и сделать армию поистине независимой от американских советников».

Иностранные обозреватели обратили внимание на то, что религиозный лидер не провозгласил создание нового государственного строя. Корреспондент еженедельника Newsweek предположил, что сдержанность планов была вызвана нежеланием спровоцировать военный переворот.

С кладбища Хомейни по программе должен был направиться на вертолете прямо в подготовленную резиденцию, но пробиться к поднявшему тучи пыли вертолету удалось не сразу. Охрана разгоняла вопящую толпу ремнями с металлическими пряжками. Поднявшись в кабину, аятолла поступил по-своему и приказал пилоту взять курс на больницу «Пехлеви». Не поставленные в известность об изменении планов члены центрального штаба в течение нескольких часов не знали, где находится Хомейни, который посетил раненых, а затем преспокойно направился домой… к одному из друзей.

В «Рефах» он явился только поздно ночью, через заднюю дверь, совершенно неожиданно для организаторов встречи и прилетевших с ним из Парижа секретарей.

2 февраля 1979 года

Уже на следующий день Хомейни поменял резиденцию. Из здания школы «Алави» в комплексе «Рефах» он перебрался в соседнюю школу «Эслами», где имелся широкий двор, годившийся для массовых мероприятий. К новой резиденции, зажатой в тесных переулках сразу за зданиями меджлиса и мечети Сепахсалар, и устремились посетители.