Читать книгу 📗 Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил

В садике у дома мы нашли семь винтовочных пуль, а у входной двери — пистолетную гильзу.

3 февраля 1979 года

Сегодня мне впервые удалось поглядеть на Хомейни вблизи, а не на фотографиях или телеэкране. Журналистов позвали в «Рефах» на пресс-конференцию. Во двор школы «Эслами» через узкую щель ворот пропускали по одному, но, чтобы добраться до этой щели, требовалось изрядное терпение: толпами паломников были запружены все переулки. На увешанных фотоаппаратами и кинокамерами иностранцев из толпы смотрели с уважением: эти шли слушать имама!

Задержавшись во дворе, я смог застать сцену встречи очередной группы иранцев с их духовным вождем. В раскрытом окне стоял Хомейни, окруженный свитой. За его спиной были видны сын, внук, зять, а также ученики: Мофаттех и Лахути. Из скандировавшей приветствия толпы к окну протягивали детей, и аятолла гладил их по головам, сохраняя каменное выражение лица. Женщины старались дотянуться до одежды Хомейни платочками, а потом терли этими кусочками ткани щеки детей.

Пресс-конференция была короткой. Аятолла сел в кресло на сцене большого актового зала школы, где собралось больше четырехсот иранских и иностранных журналистов. По бокам на стульях разместились секретари-переводчики Ибрагим Язди и Садек Готбзаде. Времени на ответы ушло много, потому что все высказывания аятоллы переводились сначала на английский, а потом еще и на французский язык. Главные моменты сводились к следующему.

— Участием в многомиллионных демонстрациях против шахского режима иранские народные массы уже фактически проголосовали за упразднение монархии и отмену шахской конституции.

— Будущее государственное устройство страны должен определить народ. Если он согласится, в Иране будет провозглашена республика.

— Нынешнее незаконное правительство не должно предпринимать никаких шагов, которые потребовали бы объявления против него джихада — священной и беспощадной войны мусульман против неверных.

— Армия должна как можно скорее примкнуть к народу.

Итак, руководитель религиозной оппозиции не представил конкретной программы перехода к новому режиму. Каким путем пойдет смена правительства, неясно. Призыва к насильственному захвату власти тоже нет. Аятолла ограничился лишь угрозой джихада и требованиями не делать ничего, что может спровоцировать вооруженную борьбу. Уж не надеется ли он, что генералы и Бахтияр одумаются сами, и не желает прибегать к насилию?

Народ, по его мнению, должен выходить на демонстрации, подставляясь под пули, или возносить молитвы Всевышнему, но не захватывать силой оплоты монархии. «Кровь, — цитирует аятолла слова третьего из почитаемых шиитами имамов Хусейна, — одержит победу над мечом».

К тому же объявлять джихад не против неверных, а против других мусульман, мягко говоря, неудобно… Одним словом, Хомейни ждет, что власть над Ираном перейдет в его руки как бы сама собой.

Что же за человек этот аятолла, имя которого для миллионов иранцев стало знаменем борьбы против шахской тирании?

Рухолла Мусави родился 17 мая 1900 года (по другим данным в 1899, а по третьим — в 1902 году). Трудности с датировкой возникли при переводе дат трех календарей: арабского лунного, персидского солнечного и европейского. Хомейни — не фамилия, а нисба — указание на место рождения в деревушке Хомейн около иранского города Арак.

Его дед Ахмад Мусави долго жил в Индии, а отец Мустафа был землевладельцем средней руки. С именем матери Хомейни, которую звали Хаджжар Сакафи, связана легенда. Когда ее муж погиб от руки соседа-помещика в стычке из-за участка земли, вдова поехала в Тегеран и дошла до самого шаха, требуя возмездия. В изданной в Иране биографии Хомейни говорится, что Хаджжар стояла прямо под виселицей, на которой по ее требованию вздернули убийцу ее мужа, чтобы насладиться местью. Вместе с Рухоллой у нее осталось шестеро детей.

Сводный брат Хомейни (его мать была замужем четырежды) аятолла Мортеза Пасандиде рассказывает, что малолетний Рухолла был чрезвычайно скрытен и замкнут. С раннего возраста он пошел в религиозную школу — медресе, а затем стал учеником известного в то время аятоллы Абдолькерима Хаери.

Уже с 13 лет Хомейни носил чалму духовного лица — черную, чтобы показать, что является сейедом — потомком пророка Мухаммеда и имама Хусейна и по отцовской, и по материнской линии. С 27 лет он начал и сам преподавать ряд богословских дисциплин в теологическом центре в Куме, получив духовную степень ходжатольэслам («довод ислама», «аргумент ислама») вместо ученической сэгатольэслам («доверие ислама»).

В те годы начала проявляться главная определяющая черта характера будущего аятоллы — бескомпромиссная приверженность раз и навсегда принятой идее. Отсюда, как уверяют знающие его близко люди, возник и стиль общения. Хомейни на любой встрече говорит сам, не обращая внимания на слова собеседника. Убедить его в чем-то практически невозможно.

Ведущим стимулом всей деятельности Хомейни стала его фанатичная ненависть к шаху — сначала Резе, а потом и Мохаммаду Резе Пехлеви. Публично выступать против шахской власти он начал в 1941 году и с тех пор ни разу не отошел от своего главного тезиса: монархия Пехлеви тлетворна, ею управляют неверные-иноземцы, и заменить ее следует исламской системой правления в том виде, в каком она существовала в VII веке при пророке Мухаммеде.

Укреплению Хомейни в его убеждениях способствовали репрессии, которые Реза-шах еще в 1930-е годы обрушил на теологическую школу Кума. Тогда проявилась и другая характерная черта молодого богослова: отстаивая свое представление о роли и назначении ислама, он выступал и против виднейших религиозных авторитетов, если они, с его точки зрения, недостаточно последовательно отстаивали свои убеждения. Так, например, он находился в весьма натянутых отношениях с тогдашним главой иранских шиитов великим аятоллой Хосейном Боруджерди из-за того, что тот не желал конфликтовать с шахом. В 1944 году Хомейни стал известен как единственный кумский богослов, отказавшийся встать, когда в теологическую школу прибыл молодой шах Мохаммад Реза.

В 1950-е годы в разгар движения за национализацию иранской нефтяной промышленности Хомейни сначала приветствовал антиколониальную политику премьер-министра Мосаддыка и его оппозицию шаху, но позже отдал свои симпатии аятолле Абулькасему Кашани, который вышел из мосаддыковского Национального фронта и даже умолял шаха не бежать из Ирана от гнева революционно настроенного народа. Вслед за Кашани Хомейни проникся в тот период недоверием к либеральным лозунгам и окончательно противопоставил идеям национального освобождения и демократии тезис единства всех мусульман независимо от их национальности.

С тех пор он не раз повторял, что будущий строй в Иране должен быть не «национальным» и тем более «демократическим», называя оба термина «изобретением неверных с Запада», а исключительно исламским.

В конце 1950-х годов Хомейни заслужил степень моджтахеда — шиитского богослова, имеющего право высказывать свои суждения по религиозным вопросам, считающиеся непререкаемыми и обязательными для исполнения мусульманами. У суннитов такие суждения называются фетвой, а моджтахеды — муфтиями. Именно с этого момента он стал прибавлять к имени титул аятолла («знак Аллаха», «знамение Аллаха»).

Первую победу в противоборстве с шахским самодержавием новый аятолла одержал в ноябре 1962 года: возглавил движение духовенства за отмену высочайшего указа, разрешавшего присягу в суде не обязательно на Коране. Режим пошел на попятную.

Спустя несколько месяцев Хомейни вновь поднял голос протеста против действий властей. Поводом, и весомым, послужил налет полиции и солдат на медресе Фейзие в Куме, где были убиты 18 студентов-богословов. Грубое письмо аятоллы шаху и его публичные проповеди с призывами свергнуть «прогнивший режим» вызвали налет на его дом и домашний арест.