Читать книгу 📗 Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович » Страница 64

Вот так Джанка стала профессиональной воришкой. И отучить ее от этой вредной привычки оказалось невозможно.

Уже когда учился в десятом классе, возвращался я как-то домой в один из дней бабьего лета. Во дворе в лучах нежаркого солнца лениво осыпалась с ветвей пожелтевшая листва. У входа в подъезд стояла, широко расставив полные ноги, тучная (весила она не меньше ста килограммов) тетя Зина Трыкова. Она явно поджидала меня — наверное, увидела в окно, как я вхожу во двор.

— Пойди-ка, полюбуйся, что делает ваша кошка! — возмущенно раздувая большие ноздри, обратилась она ко мне и повела за собой в трыковскую квартиру.

В кухне, как я успел заметить, окно было открыто, а на крашенном желтой краской дощатом полу сидела Джанка и хищно, с урчанием вгрызалась в край большого темно-красного куска мяса, распластанного перед ней. Такой здоровый кусино она, конечно, не могла утащить с собой и поэтому решила приступить к его уничтожению на месте. Я сначала остолбенел от неожиданности, потом начал что-то мямлить, а тетя Зина вдруг ухватила Джанку своими огромными ручищами — одной за шкирку, а другой где-то чуть повыше хвоста — и на своих колоннообразных ногах бросилась к выходу. На пороге подъезда она остановилась, тяжело перевела дыхание, а затем сбросила бедную Джанку под занесенную для удара правую ногу. Таким движением футбольный вратарь выбивает в поле пойманный им в игре мяч. Трехцветное Джанкино тельце мелькнуло на фоне синего сентябрьского неба и камнем упало вниз, развернувшись при этом как пружина. Кошки ведь, как известно, всегда приземляются на лапы. И Джанка, едва коснувшись земли, юркнула за угол палисадника, скрылась из глаз.

Когда мама вернулась домой, — а теперь она приходила значительно раньше, чем в прежние годы, — я рассказал ей о случившемся, и мы вместе отправились в магазин, чтобы купить мясо тете Зине.

Кончила Джанка плохо. Вскоре после конфуза у тети Зины она, видимо, возвращаясь с какого-то промысла и неосторожно перебегая Ивановскую улицу, попала под машину.

Трудный вопрос

Мама выросла на Арбате. В детстве она предпочитала общению со сверстницами мальчишескую компанию двоюродных братьев и их приятелей, где нередко оказывалась заводилой в детских проделках. Однажды рыжий мальчишка из соседнего двора вышиб ей передний зуб камнем, брошенным в ответ на ее дразнилку:

Склонность к поддразниванию и подшучиванию сохранилась у нее на всю жизнь. На невинный, хоть и не очень грамотно сформулированный вопрос: «Сколько время?» — она иногда отвечала небезобидным в определенном смысле, заученным, видимо, с детства, стишком:

Повторяла она иногда в семейном кругу, разливая недостаточно крепко заваренный чай, и другое, небезобидное в том же смысле, выражение:

— Чай жидок, и хозяин жидок, — и выразительно поглядывала при этом на отца.

В то же время искренне возмущалась поведением жен художников Пятницкого и Лещинского, когда в 1941 году, покидая уже атакованную фашистами Москву, ехала с ними в одном купе в Уфу. Она увозила меня, они — своих детей. И вот эти благовоспитанные московские дамы в ее присутствии демонстративно рассуждали о том, что в случае прихода немцев немедленно сообщат о национальной принадлежности ее мужа, то есть моего отца.

Возмущала ее, как и все советские мероприятия, кампания по борьбе с космополитизмом, развернувшаяся в послевоенные годы, а также предшествовавшая этому начинанию басенка Сергея Михалкова с дурно попахивающим рефреном: «А сало русское едят».

Однако с родственниками мужа у нее были свои счеты. Видимо, здорово досталось ей от свекрови, которую отец после своей последней (третьей) женитьбы на несколько лет взял к себе. При этом у бабушки Паши, которую я не помнил, были в Москве еще две вполне обеспеченные дочери (мои тетки), которые жили в центре в благоустроенных квартирах с удобствами. Но почему-то она предпочла переехать от одной из них к сыну Григорию в отдаленный район, где новоиспеченная жена Григория Люба имела одну комнатку в коммуналке, в доме барачного типа без водопровода и с уборной во дворе.

Теперь, по прошествии лет и после гибели свекрови (она попала под бомбежку в 1942-м на Волге вместе с другим своим сыном), мама вспоминала о ней беззлобно, но со стойким оттенком неприязни.

С нескрываемой иронией относилась она к сестрам отца. Вспоминала, как за год до войны на даче под Москвой (я тогда только начал ходить) издалека узнала по голосу тетку Феню (Фаину). Фаина Соломоновна по дороге к их дому пыталась купить у местных хозяек курочку. Иногда мать со смешком вспоминала реплику другой отцовской сестры, Розы:

— Ну, что ж, Люба, вы ведь, русские, от сохи!

Но вообще с Розой, младшей в семье мужа, у нее установились и поддерживались вполне приятельские отношения.

Отец же, насколько я запомнил, никогда не демонстрировал своего еврейства. Но любил своих сестер. Когда в 47-м или 48-м (теперь трудно сказать точно) Розу арестовали, он упорно ходил на Лубянку, пытаясь доказать, что произошла ошибка. Ходил до тех пор, пока следователь, который вел ее дело, не сказал ему вполне откровенно:

— Если не перестанете ходить ко мне, тоже окажетесь здесь.

У тетки Фени, которая жила с мужем, ответственным работником, на Полянке в громадной квартире (я на всю жизнь запомнил номер ее телефона: В-1-17-69), отец бывал часто. Вместе с ним нередко ездили и мы с мамой. Сын тетки Фени, мой двоюродный брат, уже отслужил в армии (призван был после мая 1945-го). Арнольд (Нолик) имел второй разряд по шахматам, и ему в немалой степени я был обязан впоследствии своими шахматными успехами. Арнольд был добряком, но с хорошими физическими данными и отличался при этом решительностью характера. Однажды отец, идя с Ноликом по Полянке, стал свидетелем того, как племянник с размаху наподдал ногой под зад карманнику, уже запустившему было руку в чью-то сумку. Вор отлетел на несколько метров, а потом бросился бежать. Решительные действия Арнольда очень понравились отцу. И действительно, на такой поступок отважился бы далеко не каждый советский гражданин русского происхождения!

Но все это только предыстория, которая должна показать, что у меня было сложное отношение к еврейской составляющей моей крови, о существовании которой я стал догадываться довольно поздно. Так, наткнувшись при чтении Гоголя на фразу о жидах на крыше, вытянувших шеи, я обратил к родителям совершенно невинный вопрос:

— А кто такие жиды?

На что отец и мама, смущенно, как мне показалось, переглянувшись, ответили, вернее, ответил отец, столь же невинно:

— Это такие гуси.

Слышать слово «жид», обращенное в свой адрес, в детстве мне, собственно говоря, не приходилось, за исключением нескольких единичных случаев.

Один из них пришелся на то время, когда весь класс охватило увлечение стрельбой из резиночек, надеваемых на указательный и средний пальцы левой руки. Указательный и большой палец правой сжимали в этот момент пульку, изготовленную из свернутого в трубочку клочка бумаги и согнутую пополам. Пулькой резинка между пальцами левой руки, разведенными как можно шире, натягивалась до предела (иногда резинка при этом лопалась), и затем пальцы правой руки разжимались, отпуская пульку и предоставляя ей возможность поразить цель. Целью могло стать что угодно: классная доска (вызов учителю), цветочный горшок на окне (упражнение в меткости), голова одного из одноклассников (военные действия). Я с Севой Дравичем сидел на четвертой парте, а на первой в том же ряду все время вертелся Прокопович. И вот, когда учитель отвернулся к доске, он выстрелил довольно плотной пулькой и попал мне в глаз. Целился ли он в меня или в кого-то из сидящих сзади, но промахнулся, неизвестно. Я громко ойкнул и прижал ладонь к пораженному органу. В первый момент глаз будто ослепила яркая вспышка, а затем он перестал видеть из-за обильного слезотечения. Сидящие на передних партах обернулись, обернулся и учитель, быстро разобравшийся в обстановке. Он потребовал, чтобы Прокопович покинул класс. Тот нехотя поднялся и то ли с досады, то ли от испуга, что всерьез поранил меня, вдруг выкрикнул на ходу, глядя мне в лицо: «Жид! Жид!»