Читать книгу 📗 Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович » Страница 66

Математик был немолод. Волосы были тронуты сединой, на затылке красовалась обширная лысина. На уроке он всегда представал перед нами в белоснежной рубашке и в галстуке, под расстегнутым во время урока пиджаком виднелась жилетка. Жилетка в те годы была большой редкостью. Из жилетного кармашка во время урока то и дело картинно извлекались часы на длинном шнурке — Виктор Николаевич проверял, сколько еще минут остается в его распоряжении. С жилеткой же было связано его излюбленное выражение: «Оторвали, оторвали от жилетки рукава» — так он с удовлетворением приговаривал, продемонстрировав решение какой-нибудь сложной задачи или уравнения.

Объяснения его всегда были четкими и внятными, голос уверенным и громким. Иногда, впрочем, он не укладывался в академический час и заканчивал урок уже во время перемены. Однажды Юрка Мазуркевич, посчитав прозвеневший звонок незыблемым доказательством окончания урока, громко спросил соседа, пойдет ли тот после школы гонять голубей. Виктор Николаевич, дописав на доске задание на дом, резко обернулся и запустил в сторону нарушителя мелом. Мел, сопровождаемый брошенным вдогонку словом «сволочи», с силой врезался в стену сантиметрах в тридцати от головы перетрусившего переростка. Мазуркевич втянул голову в плечи, сидел молча, не шевелясь, пока урок не был окончательно завершен…

Виктор Николаевич картинно сморкался. Видимо, для демонстрации своим полудиким слушателям достижений цивилизации, он вытаскивал из кармана брюк всегда чистый и аккуратно сложенный носовой платок, церемонно расправлял его во всю ширину и затем прикладывал к носу, издавая трубный звук. Ни у меня, ни у моих одноклассников носовых платков в карманах, конечно, никогда не было. А у некоторых карманы были предусмотрительно зашиты матерями по требованию классного руководителя, чтобы не держал в них руки и не таскал в школу, чего не положено.

Однажды Виктор Николаевич заболел и довольно долго отсутствовал. Его заменяла математичка Клара Иосифовна, она тоже очень понятно все объясняла, но на ее уроках не чувствовалось того творческого накала, который мог сообщать только он.

Все же это была еще вполне приличная замена. А вот по физике учителя почему-то менялись беспрестанно. И все были какие-то нудные и невыразительные. Хотя, впрочем, один запомнился нам очень надолго. Его прозвали «Тиха». Так он кричал, напирая на букву «а», чтобы восстановить в классе тишину, почему-либо нарушенную ропотом или хихиканьем учеников. Пытаясь объяснить нам, что такое инерция, он поставил вынутую из гнезда парты чернильницу на учительский стол и подсунул под нее листок бумаги. Бедолага намеревался резким движением выдернуть бумагу из-под чернильницы, которая должна была при этом остаться неподвижной. Но на деле получилось иначе: чернильница опрокинулась под восторженный гогот класса, и чернила растеклись по столу. А физик, судорожно вытирая чернила подвернувшейся под руку тряпкой, кричал в разбушевавшийся класс: «Тиха, тиха!» Только это и осталось в памяти от его уроков…

Вообще, в мальчишеской вольнице, кроме Виктора Николаевича, был только один человек, которого тоже уважали и боялись одновременно: Вера Владимировна Сливина, ВВС, как окрестили ее наши предшественники. ВВС — звучало уважительно, хотя бы потому, что совпадало с аббревиатурой очень известного футбольного и хоккейного клуба, опекаемого, как всем было известно, сыном «великого вождя всех народов».

За такую формулировку отец, правда, сделал мне однажды внушение, объяснив, что «великий вождь» звучит немыслимым перебором, потому что если у «всех народов» и может быть общий вождь, то только один. А эпитет «великий» предполагает существование других, не великих вождей, каковых на самом деле не существует. Но в душе я с ним не согласился. Несмотря на возраст, я в полной мере предавался тогда массовому психозу, выражавшемуся в безумной любви окружающих к «великому вождю». Психозу, которому, как я позже узнал, подвержено было абсолютное большинство моих взрослых сограждан.

В день смерти Сталина, вернее, в тот день, который определен был его «преданными» соратниками как день смерти, я проснулся на час раньше обычного — мое детское подсознание поражено было, видимо, неподдельной тревогой. Ведь неоднократно прослушанные накануне вечером по радио бюллетени о состоянии пошатнувшегося здоровья «великого вождя» уже не оставляли надежд на его выздоровление. Проснувшись в то утро, кажется, это было 5 марта, я приподнял голову с подушки. Мама хлопотала у керосинки. Радио было включено, звучала скорбная музыка.

— Ну, как Сталин? — спросил я взволнованно.

— Умер, умер, — подчеркнуто буднично ответила моя аполитичная мать, не повернув ко мне головы.

В школу я бежал совершенно потрясенный и потерянный. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что занятия проводятся, как обычно, — видимо, команда о трауре еще не успела пройти по инстанциям. Вера Владимировна совершала с ученика-ми обычный экскурс в историю России. А во время перемены ребята как ни в чем не бывало играли в фантики на широком подоконнике в коридоре. Была такая игра. Фантики от конфет расправлялись, разглаживались и складывались в четырехугольнички размером с почтовую марку. Такой четырехугольничек клали на ладонь, а пальцами в это время нужно было ударить о край подоконника — и фантик летел вперед. Если удавалось накрыть лежащий на подоконнике чужой фантик, он становился твоим. Побеждал тот, кто выиграл больше фантиков противника.

«Как они могут заниматься подобной ерундой в такой день! Неужели они не понимают, какое горе обрушилось на всех нас?» — недоумевал я про себя.

А одноклассники, увлеченные игрой, действительно ничего такого не чувствовали. И особенно обидным было равнодушие к случившемуся моих друзей, соседей по двору: они вели себя как обычно и ничуть не выглядели расстроенными…

Но тут мы немного отклонились в сторону. Что же касается Веры Владимировны, то она, следует заметить, не отличалась особенной красотой. Лицо и фигура ее были самые обыкновенные. Во всяком случае, рассуждать о ее внешних данных никому из одноклассников в голову не приходило. И одевалась она всегда подчеркнуто строго. На ней всегда был один и тот же коричневый костюм: пиджак и юбка. Скорее всего, она оказалась здесь вскоре после окончания педагогического института. Несмотря на это, держалась вполне уверенно, и нравы мужской школы в тупик ее не ставили. Однажды во время большой перемены, стоя у стола и записывая что-то в классный журнал в окружении учеников, она вдруг резко повернулась и в результате этого движения защемила голенями дрожащую Валаину руку с зеркальцем. На миг наступила напряженная тишина. Но ВВС, вполне сохранив самообладание, угрожающе отчеканила малолетнему извращенцу:

— В следующий раз буду бить по рукам!

Никто из стоящих вокруг никак не прореагировал на произошедшее, будто ничего и не было. Теперь можно только догадываться, чего стоило молоденькой учительнице это внешнее спокойствие!

Но все-таки в глазах подростковой общественности ей было далеко до Виктора Николаевича, потому что она была женщина…

А его возвращение после болезни всеми было воспринято с воодушевлением. На первом же уроке он, в обычной своей манере, еще с порога сообщил:

— Сенаторов-то Николай (Колька Сенаторов учился в параллельном классе «В») свечку, оказывается, ставил Николаю Угоднику, чтобы я в школу больше не вернулся. Но вот, видите, я все же с помощью Божьей поправился! — При этом он вынул свой белоснежный платок и громко высморкался.

Винопитие

Леня и Андрей Васильевы жили в соседнем доме на втором этаже. На той же лестничной площадке была и квартира Вадика Неболюбова. Вадик рос без отца. Отец расстался с его мамой, всегда чем-то озабоченной полноватой женщиной, еще до войны. Зато были у Вадика дед и бабушка, такие же, как и его мать, полненькие и низкорослые. Я всего несколько раз побывал в их квартире. Чистенькие дощатые полы, крашенные светло-коричневой краской, аккуратные половички, вполне приличная мебель (редкость для тех лет) и видимая размеренность быта навевали скуку.