Читать книгу 📗 Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович » Страница 65

Я опешил от неожиданности. На перемене меня окружили друзья и сочувствующие. Прокопович был единодушно осужден за вероломный выстрел, а о его словесной выходке никто даже не стал вспоминать. Всем было и так ясно: гадость есть гадость. Если кто-то испортил воздух, нужно просто проветрить помещение, а не устраивать коллективное обсуждение пакостника.

И только Жорка Стремницкий попытался осудить юдофобскую реплику Прокоповича. Но вышло это у него не очень удачно.

— А сам-то он кто? — как всегда, слегка заикаясь, изрек Жорка.

И особым образом произнес фамилию моего обидчика, отделив выразительной паузой последний слог:

— Прокопо-вич! — При этом он многозначительно поднял вверх указательный палец левой руки (он был левша).

Ребята встретили его выступление удивленными взглядами и ничего не ответили. Но много позже я вспомнил Жоркину эскападу и нашел его вопрос интересным. Нос у Прокоповича действительно, как я помнил, был слегка крючковатый. А может быть, Прокопович действительно был евреем (или полукровкой) и, опасаясь расправы со стороны моих друзей, избрал столь неординарный способ самозащиты?

Мне потом встречались в жизни евреи-антисемиты — антисемитизмом они пытались отвлечь внимание от своего собственного происхождения, представлявшегося им ущербным.

Жорка вообще был довольно оригинальным типом. Он вроде бы входил в нашу компанию, живя с нами в одном дворе, и в то же время сохранял полную независимость. Классе в 5-м, в ответ на критику в стенгазете, он вдруг решил выпускать собственный рукописный листок под названием «Жучки-паучки». Первый выпуск из двух развернутых тетрадных листов, неаккуратно склеенных между собой, он во время большой перемены укрепил кнопками рядом с классной доской. Конечно, этот первый выпуск оказался и последним.

Что же касается запомнившихся мне с детства проявлений антисемитизма, то следующим выразителем этой славной российской тенденции оказался, в отличие от Прокоповича, вполне русский вьюноша, белобрысый и придурковатый Вовка Шурпин. Сын художника, заработавшего себе недавно Сталинскую премию розовато-слащавой картинкой, в которой на фоне безжизненного однотонного колхозного поля, освещенного рассветными лучами, изображен был, конечно, он, всеми любимый и прославляемый вождь мирового пролетариата.

Вовка являлся, когда ему заблагорассудится, в пионерлагерь художественного фонда, куда каждое лето с некоторых пор родители стали отправлять меня. Шурпин по возрасту уже не мог получить путевку в лагерь, но здесь же, в поселке Каттуары (так, кажется, называлось это дачное место), жила их семья. Войдя на территорию лагеря, Шурпин не мог отказать себе в удовольствии ошарашить отдельных юных пионеров таким приветствием:

— Эй вы, еврейчики, как дела?

А еврейских детей среди обитателей пионерского лагеря было немало. Мишку Когана, который был со мной в одном отряде, Шурпин приветствовал персонально (откуда он его знал?):

— А, Коган? Все на скрипочке играешь?

Черноволосый, всегда замкнутый Мишка на самом деле играл на скрипке, учился в музыкальной школе.

Но Шурпин бесчинствовал летом в Каттуарах, среди детей. А зимой, точнее в феврале 1953-го, дело обстояло более серьезно. Отец как-то вечером при возвращении вместе со мной домой от тетки Фени вдруг заметил на двери квартиры большой, мелом начертанный крест. Он сразу помрачнел, потому что такими крестами в его детстве метили дома евреев в киевской слободке перед погромами.

В Москве никаких погромов тогда не случилось, и я вскоре забыл об этом. Однако со временем я узнал, что громким делом врачей зимой 1953 года великий вождь и генералиссимус действительно намеревался спровоцировать погромы, а затем и насильственное переселение всех «космополитов» в еврейский национальный округ с центром в Биробиджане. Да тут, к счастью для всего многострадального населения Советского Союза, сам неожиданно отдал концы. И как одно из подтверждений дьявольского сталинского плана вдруг вспомнился мне через много лет тот крест на дверях квартиры, смутивший когда-то отца…

Но, несмотря на то что все описанные случаи юдофобства вызывали у меня подспудное ощущение изгойства, нормальное для любого носителя иудейской крови, в душе я всегда считал себя русским. Не потому, что признание себя евреем сулило разного рода проблемы и неприятности. Дело было в другом. С младенчества даны мне были русский язык, русская культура — по-еврейски я не знал ни слова, не наблюдал ни одного еврейского обычая. Да и свою куцую, как у любого советского гражданина, родословную я мог возвести до пятого колена лишь по материнской линии (правда, позднее обнаружил, что девичья фамилия матери весьма распространена в России, встречается в «Истории» Соловьева не однажды — впервые со времени освоения Сибири).

Почему именно такой осознавал я свою национальную принадлежность? Наверное, потому, что отец был сторонником ассимиляции. Мама была его третьей женой, но и две предыдущие тоже были русские.

Виктор Николаевич и Вера Владимировна

Виктор Николаевич, несмотря на свой авторитет, директором, как уже было замечено, не был. Школой руководила Полина Васильевна Зломанова, рыхлая, немолодая женщина. Иногда она встречалась нам на Ивановской улице, потому что жила недалеко от нас. С ней в моей памяти связан такой случай. Тогда только что заработал школьный радиоузел: каждый день по радио зачитывались какие-нибудь школьные новости. Например, объявлялись победители в зимнем кроссе на приз «Пионерской правды» или «Московского комсомольца». В школе было много хороших лыжников, и они часто занимали призовые места в городских соревнованиях. Может быть, сказывалась близость Тимирязевского леса, где можно было каждый день тренироваться и кататься просто так, для своего удовольствия.

Но в тот день передача была не о лыжниках. На большой перемене Полина Васильевна сама вышла в эфир вместе со Славкой Брызгаловым. На весь коридор раздавался ее суровый голос (радио, конечно, было включено на полную мощность): «А сейчас ученик 5-го «А» Вячеслав Брызгалов расскажет, как он сорвал урок истории». Дальше она передала микрофон провинившемуся, и все услышали:

— Говори!

Но Славка совершенно не собирался говорить, о чем и не преминул сообщить по радио.

— Не буду! — разнеслось по коридору.

И все обалдели от Славкиной смелости.

— Говори! — настаивала Полина Васильевна.

— Не буду! — не сдавался Славка.

— Говори!

— Не буду!..

Наконец, микрофон был отключен, и в коридорах школы воцарилась напряженная тишина, длившаяся, наверное, около минуты. Что там у них происходило в радиорубке, даже страшно было себе представить. Но когда трансляция была восстановлена, Славки больше не было в эфире. Отчеканивая каждое слово и шумно дыша в микрофон, Полина Васильевна торжественно объявила:

— Ученик Брызгалов из школы исключен!

На самом деле никакого исключения из школы не было. Полина Васильевна на следующий день, наверное, передумала. Во всяком случае, мы продолжали встречать Брызгалова в школе и всегда очень уважительно с ним здоровались.

А с Виктором Николаевичем мы познакомились поближе, когда доросли до занятий по математике. Первый же урок геометрии он начал с такого, весьма неожиданного для нас заявления:

— Уважаемые, попрошу открыть задачники и зачеркнуть ручкой букву «Е» на всех страницах, где она встречается.

И еще он объявил, что отныне употребление этой буквы на уроках математики категорически запрещено. Виктор Николаевич знал по опыту, что без этой меры довольно скоро найдутся умники, которые при ответах у доски начнут присваивать треугольникам буквенные обозначения «ЕБА», «ЕББ» и т. п., вызывая смешки и хохот в классе, а сами будут сохранять при этом вполне невинную мину…