Читать книгу 📗 "О кино и о времени - Ипполитов Аркадий Викторович"

звучит вполне по-марксистски, хотя и написано до физического рождения великого материалиста. Пазолини отчетливо осознал желание маркиза бежать от реального мира и одновременно ему отомстить и создал ошеломляющий фильм, совместив идиллию с политическим памфлетом.

Жанр идиллии зародился в Александрии в эпоху эллинизма. Поэтам прискучила жизнь самого большого города Средиземноморья — его толпа, роскошь, многоязычность, многомудрость, Маяк, Мусейон, Библиотека, — и они воспели тихие радости уединения. С тех пор идиллия стала означать бегство. Ее протагонистами всегда становились чистосердечные и наивные пастушки, но право на бытие они получали лишь в изощренном разуме поэтов, пресыщенных цивилизацией. Интеллектуалы были главными производителями и потребителями изящной простоты уединения, ибо мода на идиллию свидетельствовала о переизбытке цивилизованности, будь то эллинистическая Александрия, августовский Рим, Венеция XVI века или Париж XVIII века.

Заодно идиллия была знаком свободы и уединения. Бегство из большого города было и разрывом с социумом, давало возможность строить собственный мир на основе единоличного произвола. Тяга к уединению свидетельствует о повышенном интересе к своему «я»; с восторгом или с отвращением воспринимается это «я», неважно. Самодостаточность свидетельствует об уверенности в ценности своего внутреннего мира, и уже безразлично, какие формы уединение примет: отшельник может вдыхать аромат диких роз и наслаждаться юными пастушками (ударение в слове выбирается по желанию), а может кататься в кустах терновника. В любом случае он станет хозяином своих желаний, не встречающих никакого сопротивления извне. Простые, милые и беззащитные создания полностью во власти творца идиллии, и власть эта наполняет его сознание тихим покоем.

Заточение в Бастилии, предоставившее изысканному уму все вышеперечисленные радости идиллии, побудило маркиза создать произведение, наиболее полно выразившее чаяния уединения, обуревавшие аристократию его времени. Описание замка Силлинг внешне заимствовано из готического романа, а внутренне связано с поэтикой тихого пристанища, столь модного в сентиментализме. Свободу, одиночество и счастье можно обрести только благодаря полному разрыву с действительностью. Изощренный разум четверых аристократов-интеллектуалов, обозначенных де Садом как «господа», претворил мечту в действительность. Благодаря власти, ипостасями которой они являются: герцог — власть государства, судья — власть юстиции, епископ — власть идеологии, банкир — власть денег, — господа получили полную свободу во всем и подчинили себе юность, красоту и невинность. Они установили свои правила, и они им верны.

Пазолини в титрах сообщает, что дословно следует книге. Это совсем не так. Сильно сократив де Сада, уединенный замок он меняет на симпатичную виллу. Убрав всех Купидонов, Зефиров, Антиноев и так далее, заменив их простыми итальянскими именами, Пазолини переносит действие во временные рамки фашизма. Заодно добавляет моменты протеста, у де Сада отсутствующие. Их два: одна из четырех десадовских «дам», роль которой в фильме сведена к простой аккомпаниаторше, выбрасывается в окно, а один из охранников предается не санкционированной свыше любви с кухонной служанкой, за что оба получают пулю, причем он успевает перед смертью вытянуть руку в символическом жесте сопротивления. Оба протеста — прорыв за пределы пространства виллы, его бесчеловечной замкнутости. И, самое главное, после апофеоза, обозначенного в плане де Сада, когда всех жертв предают смерти, Пазолини дает свой собственный финал, оглушительный. Убийства происходят под Carmina Burana Карла Орфа (так ему и надо, нечего было с гауляйтерами дружить). Как оказывается, это не закадровая музыка — она льется из радиоприемника, около которого сидят, скучая, двое заурядно-симпатичных деревенских парнишек, недавно сделанных охранниками и получивших винтовки. Утомившись Орфовым гением, они переключают на пошленькую мелодию, после чего следует диалог:

Мальчишки топчутся в неуклюжем вальсе, и фильм заканчивается словами:

Это явный намек на несчастных подростков, завербованных муссолиниевскими молодежными организациями и продолжавших стрелять с крыш и колоколен в победивших союзников. Их судьба — не меньшее преступление власти, чем мучительная смерть обреченных. И в то же время эта сцена — полноценный художественный образ, прямому истолкованию не поддающийся, подобно концовке «Шамана и Венеры» Велимира Хлебникова, как на это справедливо указал мне художник Никола Самонов, когда мы говорили о финале «Салó»:

Фашизм у Пазолини выполняет чисто вспомогательную роль: Салó, марионеточная республика Муссолини, была беспомощной фикцией, ни на какие злодейства уже не способной, преступления творили германские оккупационные войска. Четыре прожженных интеллектуала в увешанном картинами Леже и футуристов салоне ар-деко цитируют Бодлера, Ницше, Гюисманса, Эзру Паунда, Барта, Клоссовски, так что на реальных фашистов мало похожи. Фуко это возмущало, ибо они даже симпатичны. Это-то и самое жуткое. Страшное обвинение, брошенное Пазолини миру, ставшее результатом ненависти к власти в любых ее проявлениях. Ненависти к власти современной и прошлой, власти фашизма и либерализма, власти идеологии и закона, власти интеллекта и культуры, власти возраста и расы. И, в конце концов, ненависти к власти режиссера, имеющего право и силу заставлять выделывать на съемочной площадке все, что приходится терпеть его несчастным актерам. «Кричи, кричи!» — постоянный приказ, слышимый во время съемок, и постоянное требование Пазолини к несчастным мальчикам и девочкам, которые полностью под властью его творческого обаяния.

Обличениям Фигаро в «Севильском цирюльнике» аплодировали именно аристократы, обвиняя себя во всех смертных грехах. И никто другой больше, чем аристократия, не возвеличивал простой народ, который был лучше, чище, правдивее и справедливее всех на свете. Кающееся дворянство — отнюдь не чисто русское изобретение. Точно так же относились к миру виконт де Вальмон и маркиза де Мертёй, когда делали необходимую передышку между двумя приключениями. Если бы их личное разбирательство в «Опасных связях» не кончилось столь драматично, то от виконта и маркизы вполне можно было бы ожидать, что они пошли бы в революцию или кончили свою жизнь на фоне идиллического пейзажа. Де Мертёй в романе так и собиралась поступить.

В тексте Лагарпа «Пророчество Казота», написанном уже после того, как автор счастливо избежал всех ужасов революции, изображено светское общество парижского салона накануне падения монархии. Блестящие дамы и умнейшие литераторы, как всегда, обсуждают невозможность своего существования, мечтая о новом мире, построенном по законам разума, свободы и счастья, — то есть об идиллии. Но беседа прерывается мрачным предсказателем Казотом, который сообщает участь каждого из них в недалеком будущем, когда эта идиллия наступит. В страстной самокритике Пазолини, столь сходной с ненавистью, которую испытывала аристократия к самой себе в конце XVIII века, прослеживается определенная закономерность. Ненависть Пазолини к мечтаниям изощренного интеллекта, столь болезненно и страстно выразившаяся в экранизации маркиза де Сада, также оказалась наказанной — через несколько месяцев после съемок он сам был убит Джузеппе Пелози, который так похож на персонажа «Салó».