Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

Впрочем… Я тонко усмехнулся, глядя вслед закрывшимся за императором дверям. Как министр внутренних дел и глава тайного сыска, я теперь обладал почти безграничными полномочиями. Я получил полное, законное право заявиться с вооруженным конвоем хоть в саму главную резиденцию Строгановых и вывернуть их наизнанку. Может молодой, да ловкий Петр и решил, что так поступлю?

Строгановых тронуть ему не с руки. Тем более, что как бы не в миллион обошлось это «кресло» клану. Нет, не такая астрономическая сумма упала в казну, но очень существенная. Матвеев даже признаваться не хочет, но загадочно улыбается.

А у меня уже скопилась пухлая папка доказательств того, как именно «хозяева Урала» обкрадывают казну, скрывая истинные масштабы своих богатств. По официальным бумагам за ними числилось около сорока пяти тысяч душ крепостных.

Моя агентура доносила иное: душ там было далеко за сто тысяч. А это колоссальная недоимка по подушной подати, которую государство недополучает из-за жадности олигархов. И это я еще молчу о прямом, незаконном закрепощении ими свободных пермяков и сибирских переселенцев, которых сгоняли на рудники как скот.

«Спокойно, князь. Выдохни!» — приказал я сам себе.

На горячую голову и на голых эмоциях такие дела не делаются. Строгановы — это не мелкая боярская сошка, это государство в государстве. Значит, уничтожать эту раковую опухоль мы будем строго по закону, хирургически точно. И очень, очень больно.

Албазин.

3 июня 1685 год.

Осада Албазина, казалось, неумолимо вязла в амурской грязи и пороховом дыму, перетекая в затяжное позиционное противостояние. Тишина, повисавшая над Амуром в часы затишья, была обманчивой, густой и тяжелой.

Князь Василий Васильевич Голицын, понимая, что звон клинков рано или поздно сменится скрипом гусиных перьев, уже мысленно стелил сукно на переговорный стол. По вечерам, в пропахшей сырым деревом и табаком избе, служившей ему штабом, он устраивал форменные экзекуции своим офицерам.

Князь заставлял их играть роль маньчжурских послов, требовал задавать ему самые каверзные, самые провокационные и наглые вопросы. И тут же, расхаживая из угла в угол в накинутом на плечи камзоле, блестяще на них отвечал. Его речи были выверены до буквы: в них лязгала сталь победителя, обернутая в бархат великого дипломата.

Всё указывало на то, что Восьмизнаменной армии придется пойти на попятную. В штабе Бейтона уже полным ходом разворачивали карты, чертя стрелы будущего контрнаступления. Русские полки готовились сбросить осадное оцепенение и начать массовую экспансию вдоль Амура, беря инициативу в свои руки.

Прославленный маньчжурский полководец Ланьтань чувствовал, как ускользает победа. С отчаянием загнанного волка он бросил свои войска еще в две массированные атаки на албазинский укрепрайон. И обе без результата.

Нет, результат, конечно, был. Но от него седели косички на затылках маньчжурских нойонов. Семь тысяч элитных воинов навсегда остались лежать перед земляными валами русской крепости. Семь тысяч убитых и тяжело изувеченных картечью. А сколько было тех, кого маньчжурские лекари записали в легкораненые? Свинцовые конусные пули нового образца дробили кости и рвали плоть так, что каждый третий выживший в бою неизменно сгорал от заражения крови и гангрены в смрадных госпитальных палатках.

Но санитарные потери армии Ланьтаня множились не только от свинца. В приамурской тайге началась невидимая, безжалостная война. Русские пластуны-диверсанты из числа опытных сибирских казаков и тунгусов превратили ночи для осаждающих в сущий кошмар.

Великая река Амур катила свои чистые воды, но все ручьи, колодцы и озерца вокруг маньчжурского лагеря щедро сдабривались падалью и ядовитыми травами. Как ни удваивали посты маньчжуры, как ни жгли костры до небес, каждое утро в шелковых шатрах находили офицеров с перерезанным горлом. Ночной лес пожирал часовых. Страх парализовал маньчжурский лагерь.

Всё громче в стане врага звучали шепотки о необходимости снимать лагерь и уходить. Поражение казалось неминуемым.

И тут, буквально три дня назад, горизонт на юге потемнел.

Земля задрожала от поступи десятков тысяч ног и копыт. К стенам истекающего кровью Албазина подошел сам Богдыхан Сюанье, правящий под девизом Канси — император огромной Цинской империи. И пришел он не один. За ним, словно золотисто-багровое море, перекатывалась свежая, не знавшая поражений армия — более шестидесяти тысяч отборных воинов.

Император Канси был слишком умен. Он прекрасно складывал два и два на политической доске. Албазин перестал быть просто приграничным деревянным острогом. Он стал кровоточащей раной на репутации маньчжурской династии. Любое, даже малейшее поражение или отступление здесь, на глазах у всего мира, неминуемо подорвало бы легитимность власти Цин в самом Китае.

Маньчжуры правили Поднебесной железной рукой, купив тысячи ханьских чиновников и утопив в крови мятежные провинции. Но эта покорность держалась на животном страхе перед непобедимостью Восьмизнаменной армии. Если многомиллионный Китай увидит, что грозные маньчжуры ломают зубы о горстку «северных варваров», если поймет, что династия ослабла — по всей империи вспыхнет такой пожар восстаний, который спалит Пекин дотла.

Более того, земли до самого Урала, которые в Пекине высокомерно считали дикой пустошью, вдруг обрели зубы и сталь. Если русских не остановить здесь и сейчас, их экспансия покатится на юг. А человеческого ресурса у ханьцев, чтобы сбросить маньчжурское ярмо при поддержке с севера, хватило бы с избытком.

Встав шатром на высоком холме под желтым императорским зонтом, Богдыхан ледяным тоном отстранил сломленного Ланьтаня от командования. Канси решил лично показать, кто держит Мандат Неба в этом регионе.

И начался ад.

Штурм ударил практически по всему периметру крепости одновременно. Огромные, нескончаемые людские массы, закованные в броню, с ревом покатились вперед. Это уже была не тактика. Это была слепая, подавляющая сила стихии, попытка задавить защитников массой тел.

Но Албазин ждал. Согласно плану глубокой обороны, выстроенному Бейтоном, маньчжуров встретили задолго до основных стен.

В высокой траве на дальних подступах были скрыты цепи русских стрелков. Их новые штуцеры заговорили сухо и мерно. Для стрелков это походило на жуткий, сюрреалистичный полигон. Расстояния выверены, прицелы пристреляны. Первые ряды атакующих падали, как скошенная пшеница. Тяжелые конусные пули пробивали щиты и доспехи, оставляя страшные выходные отверстия.

Винтовальники стреляли, делали шаг назад, перезаряжались и снова давали залп. Смерть косила ряды богдыханской армии, земля покрывалась ковром из стонущих тел.

Но они всё шли. Перешагивая через мертвых, скользя в лужах крови, гонимые страхом перед гневом своего Императора, маньчжуры с фанатичным упорством рвались к стенам Албазина. Океан шелка и стали неумолимо накатывался на русские редуты.

Океан шелка и стали неумолимо накатывался на русские редуты.

А затем дистанция сократилась настолько, что в дело вступили «единороги». Выставленные на брустверах бастионов гаубицы рявкнули раскатисто и гулко, сотрясая деревянные стены Албазина.

Вся артиллерия, выставленная вперед, ударила разом. И это было страшно.

Разрывные чугунные гранаты с воем падали в самую гущу наступающих. Ослепительные вспышки рвали туман на клочья. Каждый выстрел из «единорога» пробивал в маньчжурских порядках кровавые, дымящиеся просеки. Картечь выкашивала людей целыми рядами, устилая пространство перед валами сплошным ковром из изувеченных тел. Земля стонала, пропитанная кровью, дымом и смертью.

Но маньчжурское море продолжало ползти вперед. Словно это были не живые люди из плоти и крови, а бездушные механизмы, лишенные эмоций и инстинкта самосохранения. Они шли по трупам своих товарищей, поскальзывались на внутренностях, падали, поднимались и снова шли, фанатично смирившись со своей обреченностью.