Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

Стоя на надвратной башне, князь Василий Васильевич Голицын до боли в пальцах стиснул край дубового парапета. Впервые за все время кампании его нутро сковал холодный, липкий страх. Он смотрел вниз, на это безостановочное, молчаливое самоубийство, и с ужасом понимал: им может просто не хватить свинца и пороха. Каким бы бездонным ни казался арсенал Албазина, человеческое море, нагнанное Канси, грозило затопить их своими трупами.

Любая армия — шведская, польская, османская — в понимании образованного князя Голицына уже давно бы дрогнула, отступила, начала перегруппировку. Ведь то, что творили маньчжуры, было безумием, самоистреблением! Даже если они чудом возьмут Албазин — мысль об этом обжигала князя ядом отчаяния, — они потеряют цвет своей нации. Маньчжуров останется так мало, что они физически не смогут удержать в повиновении гигантский Китай. У них просто не останется сильных мужчин.

Но Канси имел свою, жестокую, нечеловеческую логику.

Когда штурмовые колонны приблизились к фортам вплотную, и русские канониры, опасаясь захвата орудий, с натугой откатили раскаленные «единороги» назад, в укрытия, замысел богдыхана стал предельно ясен.

Они не выдумывали сложных тактических маневров и хитрых подкопов. В первых рядах, принимая на себя весь свинцовый шторм русских штуцеров, шли вовсе не элитные маньчжурские знаменные войска. Император бросил на убой пушечное мясо: насильно мобилизованных ханьских крестьян, корейских наемников и ополчение из покорных провинций, которых сгоняли плетями на протяжении всего марша к Амуру.

Расчет был математически холоден: у северных варваров не может быть бесконечных запасов пороха и пуль. Когда русские устанут убивать, когда их стволы раскалятся добела, а патронные сумки опустеют после уничтожения десятков тысяч крестьян-смертников, вот тогда в пробитые бреши хлынут свежие, закованные в броню маньчжурские штурмовики. Они легко перебьют измотанных защитников и вырежут Албазин под корень, не оставив даже камня на камне.

В этот момент дверь на башню с грохотом распахнулась.

— Ваше сиятельство! — крикнул запыхавшийся офицер, поставленный лично Голицыным для неусыпного наблюдения за рекой. — В изгибе Амура движение! Из-за мыса выходят джонки и плоты. Много! Идут на веслах, ходко!

Афанасий Бейтон, стоявший рядом с Голицыным, резко подобрался, как гончая перед прыжком. Его глаза лихорадочно блеснули из-под слоя копоти.

— Ну, я пошел? К речным батареям? — с надеждой спросил он, кладя руку на эфес шпаги.

— Сиди уж, вояка, — пробурчал стоявший поодаль воевода Алексей Толбузин, вытирая пот со лба грязным платком. — Без тебя на реке разберутся. Пушкари знают, что делать. Нашелся мне тут спаситель Отечества.

Но Бейтон не мог усидеть на месте. В его жилах бурлил адреналин. Он понимал, что именно здесь и сейчас, в эту самую минуту, в дыму и грохоте, на берегах холодного Амура решается судьба Российской Империи на Востоке. Быть ли русским на берегах Тихого океана, или их сбросят обратно за Урал.

Тем более, Голицын перед штурмом не скупился на посулы. Князь, потрясая императорской грамотой, обещал: если Албазин выстоит и Россия продиктует Канси свои условия мира, каждый защитник крепости получит неслыханные награды. Титулы, земельные наделы в Сибири, признание Государя и кошели, доверху набитые звонким серебром.

Впрочем, звон монет манил защитников Албазина меньше всего. Крепость и так процветала. По указу царя, Албазинское воеводство на год освобождалось от любых государственных податей. А вокруг, чуя новую, несокрушимую силу, к стенам города стекались дауры, дючеры и тунгусы, добровольно принося ясак и прося защиты. Казна пухла от пушнины.

Да и каждый бой под стенами крепости неизменно пополнял мошну казаков и солдат. Как выяснилось, маньчжурские офицеры, награбившие за годы войн в Китае немало богатств, любили носить золото и серебро прямо на себе. После каждой отбитой атаки на поле боя оставались щедрые трофеи, которые оседали в сундуках албазинцев и тех местных воинов, кто имел смелость встать с русскими плечом к плечу.

Но сейчас золото ничего не стоило. Сейчас всё измерялось свинцом.

Раскатистый гул со стороны реки возвестил о том, что плавучие батареи с каронадами открыли огонь по маньчжурским джонкам. Штурм Албазина вступал в свою самую кровавую, кульминационную фазу.

Гул со стороны Амура нарастал, перекатываясь над водой глухим, зловещим эхом.

С высоты надвратной башни Голицын видел, как широкая река покрылась целой флотилией. Тяжелые, неповоротливые джонки, ощетинившиеся абордажными крючьями и бамбуковыми щитами, шли плотным строем. На их палубах теснились тысячи отборных воинов, готовых ударить в спину защитникам Албазина.

Но русские речные батареи ждали. Три скрытых в камышах понтона с флотскими каронадами — короткими, похожими на чугунные бочонки орудиями, снятыми с балтийских кораблей и привезенными сюда через всю Сибирь, — молчали до последнего.

Сражение. Жесткое, принципиальное, набирало ход и становилось поистине кровавым. Решались судьбы народов.

От автора:

Новинка от Василия Седого!

Попаданец в шестнадцатый век.

https://author.today/work/512772

Глава 7

Албазин.

2 июня 1685 года

Маньчжуры не считались с потерями. Если в первые часы штурма албазинские командиры радовались этому факту, считая тактику врага самоубийственной глупостью, то сейчас приходило тяжелое, ледяное осознание. Да, пусть стратегически богдойхан прямо сейчас проигрывал, сжигая свои резервы, но он пошел ва-банк. И при таком нечеловеческом напоре оперативная победа маньчжуров становилась пугающе реальной.

— Василий Васильевич, — голос Толбузина, хриплый от пороховой гари, прозвучал резко и сухо. — Я приказываю. Волей своей, воеводы албазинского, уйти тебе отсюда. И коли уж так случится, что головы мы свои здесь положим, встань намертво в самой крепости и не отступай. Ни на шаг.

Они встретились глазами посреди ревущего хаоса. Голицын инстинктивно дернулся, хотел возразить, остаться здесь, в самом пекле. Но он был профессионалом и прекрасно понимал: решение Алексея Ларионовича Толбузина — единственно верное. Кто-то должен держать тыл. Нужно было срочно покидать второй бастион, прямо под деревянными стенами которого уже кипел, захлебываясь кровью, контактный бой.

— С нами Бог и Пресвятая Богородица, — глухо бросил Голицын. Он круто развернулся и быстрым, тяжелым шагом загромыхал сапогами по деревянной лестнице вниз, покидая это бурлящее огнем и смертью место.

Одновременно с этим со стороны реки ударило так, что бревна под ногами содрогнулись. Прогремели слитные пушечные залпы. Это был уже второй массированный удар плавучих батарей защитников, который прямо сейчас, в клочья, до щепок разматывал весь речной флот маньчжуров, собранный ими для поддержки атаки. Над водой повисло густое облако дыма, сквозь которое доносились крики тонущих.

Толбузин повернулся. Теперь они смотрели в глаза друг другу со вторым воеводой. Нужно было сделать быстрый, жестокий выбор. Находиться им вдвоем на одном обреченном участке было тактическим самоубийством. Голицын ушел в саму крепость. Теперь, по плану обороны, кто-то один — либо Толбузин, либо Бейтон — должен был отступить от второго бастиона. Отступить не ради спасения шкуры, а чтобы собрать резервы с двух других бастионов, организовать ударные отряды и ударить в штыки, если маньчжуры всё-таки прорвутся на стены.

Короткая дуэль невысказанных вслух мыслей. Никто не хотел уходить.

— Добро. Будь по-твоему, Афанасий, — перекрикивая грохот выстрелов, рубил слова Толбузин. Он оставлял бастион на Бейтона.

— Я не подведу, Алексей, — жестко, с легким акцентом ответил обрусевший немец. Его лицо, перемазанное сажей, походило на маску демона.

Толбузин, коротко кивнув, начал отдавать рубленые приказы. Прихватив с собой лучших стрелков-винтовальников, он стал спешно стягиваться к внутренним линиям обороны.