Читать книгу 📗 Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр

Крымской армии, ее руководству, зараженному пораженческими настроениями, требовался начальник штаба иного склада — со стальным сердечником и с мозгами в нужном месте. Поэтому на этот пост я назначил генерал-лейтенанта Павла Ивановича Липранди.

А Семякину поручил срочно отправляться в Керчь и готовить ее к атаке с моря. Местные ухари-военные не удосужились даже батареи защитить. А Константин Романович справится. В обороне Севастополя в реальной истории он показал себя героически.

Выбор Павла Петровича Липранди диктовался несколькими соображениями. Он хорошо разбирался в делах Крымской армии, знал сильные и слабые стороны генералов чином пониже и состояние VI горчаковского и IV корпусов. Я держал в голове и его близость со старшим братом Иваном, которому нужно ставить с нуля разведку и контрразведку. Братья всегда между собой договорятся.

От совещания нашего Липранди-младший не ожидал для себя ничего хорошего. Он не меньше Горчакова за провал Инкермана отвечал. Но он герой Балаклавского сражения и достоин получить еще один шанс.

Что же касается Коцебу, то его назначил дежурным генералом при главной квартире. Задача — навести жесткий порядок в снабжении. Что в общеармейском, что в медицинском.

— Ты, Павел Евстафьевич, глазенками не сверкай, — я свысока углядел поджатые губы и сердитый взгляд нахохлившегося, как воробушек, генерала. — Это не понижение. Это огромное доверие. Самый тяжелый участок. Генерал-штаб-доктором будет Попов, его Пирогов рекомендовал. А генерал-интендантом назначу Федора Карловича Затлера. И ты их будешь жестко контролировать. Говорят, порядок немецкий чтишь. Вот и наводи.

С Затлером существовал серьезный затык. Милютин был настроен в его отношении крайне скептически. И все же я выбрал его — генерала, которого судили и признали виновным в интендантских преступлениях в годы Крымской войны.

Доказать его личную выгоду никто так и не смог. Федор Карлович долго боролся с несправедливым, как он считал, приговором. Со временем страсти улеглись, и его фактически простили. Учли мнение его командиров, что Россия больше всех обязана ему спасением крымского полуострова.

Он показал себя очень толковым администратором, но никудышным начальником. За дело болел всей душой, а казнокрадов обуздать не смог. Вот и пришла мне в голову связка Затлер-Коцебу.

Плюс дополню ее генерал-майором Иваном Липранди, когда он разберется со шпионом союзников. Раз он такой весь из себя борец с коррупцией, пусть обогатит свой труд о лихоимстве новыми примерами.

И флигель-адъютантов разошлю по южным губерниям, чтобы держали за горло провиантские и прочие комиссии, аптекарей и транспортников.

Вот такой план.

В отношении командиров корпусов и дивизий решил не спешить. Лабынцев сам разберется. Он мне прозрачно намекнул, что в боевой обстановке все командиры выше уровня полков — так, сбоку припека. Могут, конечно, дерзнуть, вспомнить молодость, повести колонну в атаку. А во всем остальном они являются скорее украшением корпуса или дивизии. Или поводом для насмешек, как Остен-Сакен, засевший в глубоком блиндаже и распевавший акафисты. И все ценные указания которого сводились к рецептам «живого кваса».

Я отдал также несколько распоряжений в отношении укреплений позиций. Особое внимание обратил на Федюхины высоты. Их уже так называли — в честь артиллерийского полковника, разместившего на них свои батареи во время Балаклавского сражения.

— Удержать их нужно во что бы то ни стало. Укреплять всеми силами. Пока они за нами, снабжение лагерей союзников под угрозой. Не дурно с них постоянно тревожить противника, мешая его транспорту из Балаклавы. Казачьи рейды.

— Там английская кавалерия стоит, — подсказал Липранди-младший.

— Вот именно что стоит, — хмыкнул я. — У нее скоро все кони от бескормицы передохнут.

— Ваше Величество! — не выдержал обиженный Семякин. — Начальник штаба из меня никакой, тут и спорить не буду…

— Константин Романович, в храбрости твоей у меня сомнений сомнений нет. В Керчь тебя посылаю, чтобы Азовское море защитить. Поверь, так нужно, — перебил я генерала.

Но он продолжил:

— Из ваших слов, государь, заключил, что у вас сложилось неверное впечатление о Крымской армии. Доблестные русские войска в Севастополе не сиднем сидят. Постоянно нападают на вражеские редуты. Подводят поближе к ним свои. Мне докладывали, что лорд Раглан шутит: «если дело и дальше так пойдет, русские превратят Севастополь в самую сильную в мире крепость».

Я вздохнул.

Генералы никак не хотят признать, что утратили стратегическую инициативу и во всем полагаются на оборону. Не заметив, что у нас на короткое время появилось преимущество. Нерешительность внешней армии видна всем — всем, кроме нашего командования.

Ответил примирительным тоном, не желая больше обострять:

— Вот завтра и посмотрим.

Вот прямо завтра посмотреть не получилось. Шестьдесят верст до Северной стороны Севастополя пришлось преодолевать верхом, а я уже не мальчик, чтобы такие рейды выдерживать вверх-вниз по взгорьям за один день.

Если на экипаже, могли надолго застрять. Эта дорога являлась сгущенным портретом бахчисарайско-перекопской. Та же непролазная грязища, только в три раза топче. Те же бесконечные обозы с ранеными в одну сторону и разным железом, сахаром, сеном, досками — в другую. И гниющие исклеванные туши волов и лошадей. И обломки повозок. Квинтэссенция российского бардака, умноженного на армейскую неразбериху.

Наша кавалькада двигалась на рысях и к ночи добралась до Дуванов. Меня устроили в сакле сбежавшего богатого татарина, откуда выгнали какого-то продовольственного комиссара.

Глядя на то, с какой претензией на бивачный шик он устроился, хотелось его немедленно повесить. Повезло прохвостине (ха-ха, я нахватался у Лабынцева его словечек), сообразил исчезнуть в ночи. Так что пришлось довольствоваться разграблением его погреба.

— Ни в чем себе не отказывайте, господа! — предложил генералам, и они проявили такое усердие, что на их примере продотрядам времен военного коммунизма можно было бы составить методичку, как разыскивать спрятанные съестные и винные запасы.

— Я нашел трюфельный паштет! — радовался как ребенок Горчаков.

— Пикули! Шоколад! Соленый гусь!

Какой восторг! Можно подумать, я осыпал их орденами с бриллиантами!

Походное веселье прошло мимо меня. Отрубился в походном кресле и спал без задних ног. Как ни было крепко тело Николая для его возраста, похоже, резервы были на исходе.

В путь отправились засветло.

От Севастополя нас отделяло 16 верст.

Чем ближе, тем различимее становился пушечный гул. Сперва как легкий шум, как колебание атмосферы, вскоре он превратился в отчетливые залпы тяжелых орудий.

— Бьют ночью и днем? — уточнил у флигель-адъютанта Александра Герштенцвейга.

Он был командирован в Севастополь для оценки состояния укреплений и мог выдать мне объективную картину.

— После октябрьской бомбардировки, когда погиб вице-адмирал Корнилов, а особенно с наступлением зимы, орудийные перестрелки превратились в своего рода артиллерийские дуэли, — ничего не скрывая, сообщил мне мой порученец. — Приезд приятеля может спровоцировать желание похвастать выучкой расчета. Выстрел. Ответный. Так вспыхивают спорадические взаимные обстрелы.

— Чушь какая!

— Нет, Государь, не чушь, — смело возразил полковник. — Люди на позициях не спят. Постоянно тренируются. И противнику не дают расслабиться. Так выковывается особый характер севастопольского воина. Его не согнуть.

А ведь он прав! При таком командующем, как Меншиков, иного варианта, как поддерживать боевой дух и не придумать!

— Благодарю за честность, полковник! А теперь оставь меня и скажи, чтобы отъехали остальные. Пусть приблизится генерал Лабынцев.

Светало.

Нам выпало один из редких дней, когда окружающие Севастополь горы не скрывал утренний туман. Вернее он был, редкий, истаивающий на глазах. Встающие солнце резко очертило верхушку Сапун-горы. Уступы, выемки крутого склона, противоположного обращенной к Севастополю стороне, еще прятались в черноте, но гребень — он на мгновение засиял как корона.