Читать книгу 📗 Крымский излом (СИ) - Старый Денис

Люди ждали моей реакции после того, как стало известно о моем… вновь чудесном спасении. Ждали большой крови. И как это уживалось в головах православных: жажда убийства и благоговение перед тем, как Господь меня раз за разом спасает.

— Настоящий помазанник Божий на престоле! — говорили в кабаках.

— А ты раней говаривал, что подменили царя немцы, — обличал другой любитель поговорить.

— Да когда то было, — отмахивался первый.

— Ох, братцы, что нынче будет! Все общины жа выловят, да пожгут, — присоединялся в трактире к говорунам еще один любитель сплетен.

И вот тут я обманул их ожидания. Я не стал сжигать общины. Не послал драгунов рубить в капусту всех от мала до велика в лесных скитах под Москвой. Я просто объявил, что радикалы лишаются всего и отправляются далеко в Сибирь на поселение. Я, разумеется, не стал уточнять перед толпой маленькую деталь: Неплюев получил жесткий приказ раскидать ссыльных по разным, самым глухим сибирским острогам поодиночке, навсегда разрушив их связи.

Но лишаться массово людей я больше не буду. А вот так, тех, кого жизнь не учит, как Ваньку Долгорукого, нужно казнить.

С одной стороны, жестокость царя; с другой толпа видела: царь сохранил бунтовщикам жизнь, но покарал их вождей с показательной жестокостью. Я выступил одновременно и милостивым, и бесконечно грозным.

Самое то для русского человека.

И всё же я проявил милость. Специфическую, понятную только мне, потому что люди этого жестокого века ждали иного. Толпа жаждала зрелища: чтобы палач по всем правилам четвертования сначала отсек Ваньке руки и ноги, и лишь затем, вдоволь насладившись его криками, опустил топор на шею.

Вышло наоборот. Тяжелое лезвие с глухим стуком перерубило позвоночник, мгновенно оборвав жизнь. Как бы невзначай произошло, словно бы палач ошибся. Но Ванька не мучился. А то, что рубили потом — было уже просто кусками плоти, данью букве приговора.

Следом за ним на плаху взошли монахи-расстриги. И вот именно к ним относилось то леденящее душу обвинение в колдовстве и служении Сатане, которое сейчас шепотом передавали из уст в уста по всей Москве.

— Лапы жаб, хвосты крыс… иные предметы были найдены, яды в превеликом числе… — зачитывал расширенный выводами следственной комиссии приговор.

Не было жаб, крыс, чего-то еще. Яды нашли, это да. Но и только. Вот только кто докажет обратное? Разумеется, этот «тайный слух», что монахи врали людям, а были приспешниками лукавого, был ювелирно запущен в кабаки и на рынки агентами Тайной канцелярии.

Психологическое обоснование жесткого курса никто не отменял. Старообрядцы и без того не славились милосердием: жили отшельниками, смотрели волками, люто ненавидели всех, кто не разделял их догматов — даже тех, кто крестился двумя перстами, но отказывался браться за вилы.

Эта угрюмая, фанатичная закрытость сыграла мне на руку. Народ с готовностью поверил, что в лесных скитах творится кощунство и приносятся жертвы дьяволу. Идеальная пропаганда. Еще и в газете написано будет. И в церквях об том станут говорить настоятели. Так что поверят, никуда не денутся.

Старообрядческие вожаки принимали смерть… нет, не стойко. И об этом я позаботился. Их накачали средствами…

— Всем вам гнить, гореть в огне… — кричал один бесноватый.

Он дергался, смеялся, вел себя неадекватно. И складывалось впечатление, что все это происходит потому, что священник не перестает осенять его крестом.

Опять я ударился в спектакль. Но такие зрелища люди запомнят точно.

— А я бы всё семя Долгоруких под топор пустила, — глухо сказала Маша, когда мы уже покинули площадь. Карету потряхивало на неровной московской мостовой. — Как они вообще посмели на тебя руку поднять?

Я не ответил. Откинувшись на кожаную спинку сиденья, я слушал стук копыт и пытался разобраться в себе. Я не испытывал радости от вида крови. На дне души ворочался тяжелый, липкий осадок — рудимент моей прошлой жизни. Имел ли я вообще право лишать людей жизни? Может, стоило проявить истинное милосердие и сослать их всех куда-нибудь на край света? В Америку, например?

Но стоило мне представить, какую кровавую кашу эти фанатики заварят на Аляске, окажись они там без присмотра, как любые сомнения отпадали. Нет на Земле такого места, где они могли бы безопасно пустить корни.

Остаток пути мы проехали в гнетущем молчании. Маша поняла, что я не настроен на разговоры. Всю дорогу она смотрела на меня тревожным, жалостливым взглядом — так преданные женщины смотрят на человека, который берет на себя слишком много грехов и медленно сгорает изнутри.

Карета въехала во двор недостроенного дворца Меншикова. Запахло свежеструганным деревом, сырой штукатуркой и морозной пылью. Я давно присмотрел это циклопическое здание. Хотел перестроить его, сделав главным корпусом будущего университета, а вокруг разбить настоящий студенческий кампус. Дворец еще был в лесах, но работы близились к финалу, и несколько комнат в левом крыле уже протопили и подготовили для моего ночлега.

Ступив в прогретый кабинет, я выдохнул. Усилием воли запер все эмоции, пережитые на эшафоте, в дальний угол сознания и нацепил на лицо привычную маску деловой, ледяной сосредоточенности. Нужно было забыться в работе, чтобы отринуть рефлексию после поступков, совершить которые был просто обязан.

— Рассказывай, Андрей Иванович. Что в мое отсутствие случилось такого, о чем мне не успели доложить через вестовых? — бросил я, снимая тяжелый плащ и глядя на стоящего у стола канцлера Российской империи.

Остерман прибыл в Москву за неделю до событий, связанных с покушением на меня. Буду откровенен: в какой-то момент, когда следствие по покушению только началось, я подозревал и его. Но, судя по всему, эта интрига прошла мимо хитрого лиса.

Да и какой ему был смысл желать мне смерти? Андрей Иванович сейчас — второй человек в Империи. Большей власти ему не получить при всем желании: не та кровь, не то происхождение. Ему жизненно необходимо держаться за текущую систему, а значит — за меня. Ведь политическая аксиома непреложна: если власть внезапно меняется, и на трон садится неподготовленный правитель, первым делом он сносит голову всей команде своего предшественника. Остерман слишком умен, чтобы рыть себе могилу

— Ваше Величество, в порт прибыли последние корабли с серебром и золотом из Англии. Еще один корабль из Голландии. Просили передать дословно: дело сделано так, как и было велено по второму плану, — негромко произнес Остерман. Это было первое, с чего канцлер начал свой доклад.

Речь шла о смерти барона Кардигана. Строго говоря, физическое устранение этого британского интригана не было обязательным пунктом плана. Но я заранее приставил к нему своих людей с четким приказом: следить, насколько нагло этот авантюрист будет действовать от моего имени. Раз он мертв — и если это сделали мои агенты, а не сами англичане, — значит, Кардиган потерял берега. Начал чудить, откровенно прикрываясь моим авторитетом в своих играх. И было такое, что я обязан был подтверждать.

Жаль. Его имя определенно могло бы войти в историю. Если бы британская оппозиция, поддержавшая его, взяла власть, я получил бы отличный рычаг влияния в Лондоне и снял бы угрозу войны с Англией. Ведь сейчас у нас такие отношения, что и не война, но и не мир. Мне торговля с англичанами нужна. Корабли от них. Флот гнилой и за год, даже два, эту проблему не решить даже теми новаторскими способами сушки леса, что я внедряю.

Чуда с восстановлением отношений и создания русского лобби в английском парламенте не случилось. Оппозицию вырезали. Значит, если я хочу нормальных отношений с британской короной, договариваться придется с теми, кто сейчас реально держит власть. Король Георг в данном уравнении выносится за скобки — британский первый министр уже сейчас имеет куда больше практического веса, чем монарх на троне.

Я перевел взгляд на Посошкова, который присутствовал в кабинете в качестве содокладчика Остермана.

— И каков итог? — спросил я.