Читать книгу 📗 Восстание Спартака (СИ) - Федин Андрей Анатольевич » Страница 51

Бренн свёл над переносицей белёсые брови и добавил:

— Шакалы тоже умирают. Разве не так, Серг? Только они и после смерти останутся шакалами. Да и кто сказал, что шакал проживёт дольше льва? Мы все умрём. Все. Раньше, или позже — это не так уж важно. Важно, как мы после этого посмотрим в лицо предкам: как забитые плетями рабы, или как настоящие воины, как… наш Руфус. Если я не умру от старости дома, в окружении внуков, то лучше уж я сгину на поле боя, с кровью римлян на руках. Вот как я думаю, Серг. Разве ты со мной не согласен?

Я посмотрел на Везувий. Внизу гора ещё лежала в серой утренней тени, а верх уже поймал первые лучи солнца. Свет медленно спускался по склону, цеплялся за выступы скал, высвечивал деревья и полосы кустарника. Снизу Везувий казался огромным: склон начинался почти перед моими глазами и уходил вверх так круто, что приходилось задирать голову. Там, наверху, всё ещё темнели лес и скалы, а над ними уже голубело чистое утреннее небо. Я попытался найти взглядом дорогу, но отсюда (от ворот лагеря) она вверху ничем не выделялась: повсюду тот же склон, те же заросли и серые стены из камня.

Но внизу я дорогу увидел. По ней уже спускались с Везувия те, кто оставался на ночь в лагере. Спускались не одни, а в сопровождении вооружённых бойцов — ещё затемно тех отправили, чтобы разогнать задержавшихся вверху на дороге римских дозорных (которые не сразу узнали о бегстве шести когорт). Люди шли нагруженные вещами — я пока не слышал приказ о переселении в лагерь, но либо другим его уже озвучили, либо эти другие такой приказ сами себе придумали. Я подумал о том, что не мешало бы тоже забрать с горы пожитки: плащ, копьё, мою парму и накопленные за полтора месяца свободы необходимые в быту мелочи.

Над склоном кружили вороны — над тем местом, где ещё вчера находился пост римских солдат. Они посматривали с высоты на бредущих по склону людей, поторапливали тех карканьем, спешили приступить к пиршеству. Убитых римлян выносили из лагеря не через наши ворота — через «левые». Сам я этого не видел — об этом сообщили отправлявшиеся на гору бойцы. Другие бойцы рассказали о том, что поблизости с лагерем римские отряды не накапливались. С Везувия пространство вокруг просматривалось всё лучше: первый дозор там уже сменился (на рассвете), хотя наши сменщики пока не появились.

Я точно помнил, что в романе Джованьоли битва проходила иначе. Глабр там разделил силы на два отряда. Один из этих отрядов разбил Эномай, он же захватил и римский лагерь. Там, в книге, Глабр сбежал. Что с ним случилось в реальности, я пока не выяснил. Ночью я видел многих убегавших римских солдат. Многие из них бежали безоружными. Поэтому я не очень-то опасался их скорого возвращения. Хотя даже мне пока не верилось, что рассеянные по полям вокруг римского лагеря когорты исчезли окончательно: уж очень фантастично это звучало — неправдоподобно. Поэтому я по-прежнему прислушивался: не дрались ли у других ворот.

Меду я заметил, когда она в сопровождении пятерых бойцов появилась из-за поворота дороги. Она будто шла в сопровождении телохранителей, чего раньше я не замечал. Словно статус лекарей в нашем отряде неожиданно вырос… или же поднялся статус жены Спартака. Меда шагала поспешно, выглядела недовольной (словно сердилась на то, что ей не сразу сообщили об окончании боя). Новый статус (жены полководца-победителя) на её наряде пока не сказался: одеждой она не выделялась из группы шагавших рядом с ней людей. Сумку с лекарствами она несла в руках — ту самую, которую взяла с собой и тогда: на мой дебютный мунус.

Меда заметила меня издали, улыбнулась и махнула рукой. Подошла ближе, осмотрела меня и Бренна с ног до головы — задержала взгляд на пятнах крови (таких на наших туниках было предостаточно). Взглянула мне в глаза.

— Сергиос, я рада, что ты жив, — сказала она.

Прикоснулась к моему плечу и сообщила:

— Духи народа твоей матери не ошиблись: римляне действительно пришли. Я рассказывала об их предсказании мужу. Он поначалу не поверил. Он и моим предсказаниям верит не всегда. Верит только в себя и в своё оружие.

Меда улыбнулась.

— Как он, Сергиос, ты видел его?

Глаза Меды блеснули — в них отразился свет солнца, заглядывавшего за укрепления лагеря.

— Жив, — ответил я. — И даже не ранен, как мне сказали.

Меда кивнула и заявила:

— Это хорошо. Будь здоров, Сергиос. Пусть и у тебя будет всё хорошо.

Она снова тронула меня за плечо и поспешила вглубь лагеря. Я посмотрел ей вслед и подумал о том, что о её будущем не имел ни малейшего представления. Спартак погибнет в бою (это я помнил по урокам истории и по роману Джованьоли). Не павшие в битвах бойцы армии Спартака умрут на крестах, расставленных вдоль Аппиевой дороги: шесть тысяч крестов между Римом и Капуей (будет ли там и крест Сергиуса Боспорца?) А вот что случилось с Медой? На уроках в школе и в институте о её судьбе ничего не говорили (насколько я помнил), а в романе жена Спартака умерла ещё до начала восстания.

Ты ошибся, Джованьоли?

Или у нас тут совсем иная история?

Эпилог

Я проснулся от ноющей боли в пояснице. Полежал с десяток секунд с закрытыми глазами, прислушался к ощущениям и попробовал вытянуть левую ногу. Ниже колена появилась другая боль: знакомая, будто свело давно уставшие мышцы. Я открыл глаза и уставился в потолок: белый, с тонкой трещиной возле стены. У окна висели шторы; из-за них пробивался утренний свет. Я лежал на кровати, под одеялом, в… спальне. Я снова почувствовал боль в левой ноге. Откинул одеяло. Левая нога заканчивалась ниже колена культёй. Никакой смуглой молодой кожи, мускулистой голени и стопы с огрубевшей подошвой. Я провёл ладонью по знакомому рубцу и только после этого окончательно сообразил, что протеза на мне тоже нет. Он стоял рядом с кроватью там же, куда я обычно ставил его на ночь.

Поясница снова напомнила о себе. Я уже почти позабыл эту утреннюю возню: сначала сесть, немного выждать, потом уже тянуться за протезом. Возвращение старой боли почему-то убедило меня в реальности происходящего больше, чем вид комнаты. Я посмотрел на руки — мои: с выступившими венами, пятнами на коже, со знакомым шрамом на большом пальце. Пошевелил пальцами, сжал кулак. Никаких мозолей от копья, никаких свежих царапин после Везувия. Тело снова стало тем, с которым я прожил последние годы. Я поднял голову и оглядел спальню. На стуле виднелась одежда (не туника). На подоконнике стояла кружка, которую я вечером так и не отнёс на кухню. На кровати рядом с очками лежала книга: Рафаэлло Джованьоли «Спартак» — та самая, которую подарил внук.

Обложка книги, гладкая и почти новая; холодила ладонь. Я открыл книгу там, где была смята страница; пробежал глазами первые строки. «За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) в 675 году римской эры, в период консульства Публия Сервилия Ватия Исаврийского и Аппия Клавдия Пульхра, едва только стало светать, на улицах Рима начал собираться народ, прибывавший из всех частей города. Все шли к Большому цирку…» Телефон лежал на тумбочке возле зарядки. Я взял его и нажал экран. Экран вспыхнул ярко, пришлось прищуриться. Я посмотрел на время и на дату. Прошло около восьми часов с того момента, когда я… начал читать. Дата изменилась всего на один день. Я разблокировал телефон, открыл календарь, потом заглянул в сообщения и в список звонков.

Ночью никто меня не искал. Не было десятков пропущенных звонков от детей, сообщений о том, что я исчез, или ещё чего-нибудь, что намекнуло бы на восемь месяцев моего отсутствия. Для этого мира я просто спал. Вечером лёг в свою кровать, утром проснулся. Прошло… восемь часов, а не восемь месяцев. Я положил телефон на одеяло и снова посмотрел на книгу. Вечером читал Джованьоли, заснул и увидел длинный сон о Восстании Спартака? Я провёл ладонью по культе. Фантомная боль снова отозвалась ниже колена. Я надел протез. Посидел на краю кровати: рассматривал будто бы чужие предметы вокруг. Разум подсказал самый простой ответ. Настоящий мир находился вокруг меня: телефон с сегодняшней датой, электрическая розетка и зарядка от смартфона, протез.