Читать книгу 📗 Обратный отсчёт 5 (СИ) - Алмазный Петр » Страница 59

— Знал бы заранее… — в сердцах чертыхнулся я. — Могли бы «чеснок» перед левым крылом рассыпать. Если бы он был…

— Где же Милорадович? — как-то беспомощно всхлипнул Кутузов.

Французы отходили, увеличивая интервалы, и уже не выглядели огромной гусеницей.

Грязно возвращались лягушатники на свои позиции. Мстили за пережитый страх, за безумные потери, за невыигранный бой, за то, что подвели своего императора. Добивали наших раненых. Просто проходя мимо.

— Что с ними не так? — вздрогнул Михаил Илларионович.

— Они показали свое истинное лицо, — хмуро предположил Беннигсен.

— Правильнее сказать, тот переворот в душе, которые произвел в них Наполеон. Его оголтелый милитаризм меняет нацию ценителей искусства жить, — объяснил я свою точку зрения. — Им это даром не пройдет.

— Мы не выиграли боя, — вздохнул Кутузов. — Если бы пришел Милорадович…

Только сейчас я с удивлением понял, что время клонится к ночи. Солнце Остероде так и не выглянуло из-за туч, не подарило миру красивый багровый закат.

Багрового нам и без заката хватало с избытком. Куда ни кинь взгляд — апокалипсис, все залито кровью. Обезображенные тела, трупы лошадей, искореженное оружие, опрокинутые пушки. Над окрестностями Остероде плыл несмолкающий стон. Воняло дикой смесью запахов, настолько мощной, что даже на холме щипало глаза.

Десятки тысяч погибших! Русские, французы, немцы, поляки, мадьяры — все перемешались и стали едины в посмертии.

— Я не видел за всю свою жизнь столько потерь, — неохотно признался Кутузов.

День догорал, и бой догорал. Французы ушли.

Еще кого-то добивали. В наш тыл вели толпы пленных. Гренадеры Мазовского собирали по полю перед Остероде пробитые пулями митры. А мимо нескончаемым потоком выносили увечных, контуженых и раненых.

Казаки ловили лошадей. Их было много — пострадавших и просто напуганных, потерявших своих ездоков.

Я снова спустился с холма. Хотел поблагодарить войска за стойкость и мужество.

Холмы Багратиона постепенно заполнялись войсками резерва и вновь собранными батальонами, разбежавшимися от кавалерии Мюрата. Сотнями выносили затоптанных на батареях артиллеристов, не оставивших свои пушки.

Группа офицеров в изгвазданных шинелях и с серыми лицами наседали на молодого поручика, упражняясь в курощении. Он, как я понял, посмел удрать и теперь, чуть не плача, выдумывал оправдания.

— Ну право, господа, ведь победа…

Победа? О чем он? Скорее кровавая ничья.

Он замолк на полуслове, увидев меня, смутился еще больше, втянул голову в плечи.

Его мучители отвлеклись, оглянулись, сдержанно меня поприветствовали. Или сил не осталось на эмоции, или не отошли от боя.

Я поехал дальше, молча им козырнув.

— Повезло вам, милсдарь… — услышал за спиной и выбросил сцену из головы.

Мое внимание приковала гора тел и, больше всего, краешек знамени, выглядывающий из-под переплетенных рук и ног. Флаг был нашим, и это был непорядок. Не так Павел учил относиться к знаменам, и я с ним был полностью солидарен.

— Позови солдат, — попросил флигель-адъютанта.

Подбежавшие мушкетеры быстро раскидали тела. Добрались до лежавшего спиной вверх офицера, вцепившегося в древко с такой силой, что не отодрать.

— Да он живой! Тильки ранетый!

— Помогите ему, — приказал я, спрыгивая с коня.

Когда его перевернули, офицер оказался поручиком. Молодое красивое лицо с впалыми щеками исказила мука, но знамя он не отпускал.

— Дайте ему воды. Поручик, вы слышите меня?

— Да, — с заметным усилием разомкнулись губы. Побелевшие от боли глаза смотрели серьезно, не мигая.

— Поздравляю капитаном. Как тебя зовут?

— Михаил Воронцов. Семенович, — с вызовом уточнил он.

— Тот самый, сын графа?

— Да.

Невероятно! Передо мной лежал сын предателя из Лондона, графа Семена, имущество которого я забрал в казну и заочно приговорил к казни. И тем сломал блестящую карьеру будущего светлейшего князя. Не будет теперь ни дворца в Алупке, ни дилижанса Москва-Петербург, ни сотни других больших и малых дел в Новороссии и на Кавказе.

Или будет, но от другого человека.

Или даже от него, если выживет и будет служить столь же славно.

Как Долгоруков-Крымский, отданный в солдаты без права производства в офицеры и пробившийся на самый верх вопреки всему. Есть, есть пассионарность в русской аристократии. Только нужно ее хорошенько взбодрить, чтобы ценили родовые гербы.

— Дважды не награждают, но твоя верность знамени меня тронула. Я верну тебе титул графа.

— Спасибо, — прошептал Воронцов.

Этот — пробьется, тут же понял я по его стальному взгляду.

— Ваше Величество! Эстафета от Милорадовича, — доложил поскакавший ординарец Беннигсена в гусарской форме.

Новости не радовали. Наш восточно-прусский корпус сцепился с большим отрядом маршала Даву и никак не мог от него оторваться.

Французы атаковали столь яростно и эффективно, что заставили наших отступить в Алленштайн. Этот городок, плотно окруженный озерами и болотами, весь день переходил из рук в руки. Когда Милорадович сообразил, что французов критически мало, было поздно — его заперли в тесном дефиле, в котором возможно только выдавливание.

Он и давил, злой и несчастный от того, что его переиграли. До нас ему оставалось тридцать верст с гаком, а он никак не мог прорваться.

— Стратегический талант Наполеона растет год от года. Даву обречен, но задачу свою выполнил. Нам не хватило корпуса в ответственный момент, чтобы развить успех, — признал Кутузов на срочно собранном совещании главных командиров. — Милый Тормасов, забирай своих лейб-гвардейцев и выбей эту пробку с тыла.

— Ну и, а нам-то что делать? — спросил Беннигсен. — Подходы к левому крылу завалены горой конских трупов. Раненых столько, что не хватит всех домов в округе, чтобы разместить всех под крышей. Люди вымотаны до предела. В полках критически мало осталось патронов.

Начальник штаба, вопреки своим словам, не выглядел опечаленным. Напротив, светился счастьем (в его случае это означало слабое подобие улыбки). Он считал, что мы победили. Позиции удержали — значит, мы большие молодцы и красавчики. А потери… Русские бабы еще нарожают.

— Что с порохом? — сердито спросил я, сверля его гневным взглядом.

— Для пушек? — безэмоционально уточнил Беннигсен, стерев с лица улыбку. — Как ни странно, с ним всем неплохо. Рыцарский замок не пострадал.

— Всю полевую артиллерию вперед. И обстреливать французские позиции всю ночь. Патроны собирать на поле боя. На трупы пока не отвлекаться — на улице мороз, как-нибудь пару дней переживем. Срочно восстановить укрепления и прикрыть левое крыло рогатками, чтобы не повторилась атака Мюрата.

— Зачем? Нужно отступить, — хором взмолилось совещание. — У нас критические потери. В полках невероятная убыль офицеров.

— Сражение далось нам нелегко, — вздохнул я. — Но и французам досталось на орехи. Сколько у них погибло генералов?

— Мы нашли больше десятка. Самая большая их потеря — по словам пленных, тяжело ранен Ожеро. Захвачен в плен контуженный д’Опуль. Его затоптали свои же после падения с лошади.

— Багратион… Что с ним?

— Жить будет, — отозвался Тормасов. — Не он один выбыл из строя. Дохтуров, Барклай, Раевский, Витгенштейн. Малютин не ранен, но серьезно простужен. Вот-вот свалится с горячкой.

— Как оцениваете общие потери?

— Наши — более двадцати тысяч убитыми и ранеными. У французов не меньше, — скупо, как говорящая машина, докладывал Беннигсен. — Мы не выдержим еще одного боя.

— Нет! Это они не выдержат еще одного боя! — я был предельно категоричен. — Если отступим, Наполеон припишет победу себе. А ее нет. Он проиграл. У него нет сил атаковать. И не хватит запасов сидеть в обороне. Пара дней, и французы свернут лагерь. Отступят туда, где можно встать на зимние квартиры.

— Но, государь…

— Нет, я сказал! Михаил Илларионович, понимаю, что ты недоволен моим вмешательством. Понимаю, что вы все не согласны. Но на этот раз поступим по-моему.