Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 59

Кампус тем временем пустел. Сессия кончилась, разъезд прошел за три дня: хлопали двери, катились по коридору чемоданные колесики, и уже к четвергу на этаже стало слышно, как в дальнем крыле красят оконную раму. Общежитие перешло на дежурный состав. Каждому из оставшихся полагалась причина, и причины у нас подобрались на любой вкус. Дэйва Дед взял на лето внештатно, при оборудовании и при довольствии, и Дэйв ходил с видом человека, у которого наука и продовольственная база совпали территориально. Марка забрала летняя практика при канцелярии комендатуры; о ней он говорил мало и с удовольствием, как говорят о деле, где все подшито. Мери жила по своему летнему расписанию, которое, как обычно, никому не показывала. Моя причина стояла в доках и была вписана в график черным по серому.

Жара стояла августовская, честная, без сюрпризов. Днем стропальщики работали в перчатках не от холода, а от металла, тара за сухой месяц рассохлась, и каждый третий контейнер полагалось перетягивать по месту. Я перетягивал, выслушивал, увозил. Ругань на погрузке и ругань на выгрузке была одинаковая, слово в слово, и по ней, как по маякам створа, можно было выправлять курс: если на обоих концах трассы ругают одну и ту же тару, значит, летишь правильно.

Борта доставались знакомые. Корыто с прицепом ходило через день. Один доковый борт врал по топливу в минус, как второй учебный из памятки потока, и в жару его вранье мне даже нравилось: все приборы плыли от температуры кто куда, этот врал одинаково, на него можно было опереться. Другой был обидчив на манер учебного четвертого, эту породу я помнил со второго курса и обращался с ним вежливо.

Узел к концу лета и вправду сходил с ума. Все, кто спал зиму и раскачивался весну, разом вспомнили, что до осенней распутицы надо успеть все, и заявки шли валом. Полосу давали с очередью, приемные окна резали по четверть часа, и диспетчеры на дальних концах отвечали голосами людей, у которых лето не отпуск, а навигация. Мне эта лихорадка была на руку: борт с перегонщиком, которому не положено ни командировочных, ни суточных, в любой очереди шел первым номером.

Возили больше всего воду и соль: степные фермы к августу выбирали свои цистерны до дна, и налив ходил по сектору кругами. Я выучил все три водяные точки наизусть: на второй рукав травит на пятой минуте, на третьей приемщик глух на левое ухо и кричать ему надо в правое, а под сливом у него живет кошка, единственная во всей степи, кого не интересовали мои посадки. Кошку я уважал. Остальные хоть как-то реагировали.

Возвращался я затемно, последней развозкой, с солью на сапогах и степью в легких. Кубрик наверху спал, теплоотвод над тумбочкой тянул свою ноту, и под эту ноту хорошо было стягивать сапоги, не зажигая большого света. Тетрадь я открывал через вечер и через вечер же закрывал, не расписавшись: отклонений не было.

Комбайн загорелся в третий раз в четверг, на утренней раздаче, и загорелся по-родственному: тем же узлом привода, что во второй и в первый. Запах теплой изоляции я поймал от стойки с подносами, за полминуты до дыма. Дальше все было отработано до скуки: рубильник, крышка, сода. Когда из-за котлов подошла повариха, огня уже не было. Был чад, была сода на моих ладонях и был комбайн, замолчавший на полуслове.

— Форк придет чинить, — сказала повариха с интонацией устава. — Прячь спички.

Формула Деда ходила по столовой с июня и возражений не принимала. Я и не возражал. Я прикидывал, где брать сальник: по звуку, с которым встал узел, сальнику пришел конец, и муфте, судя по запаху, тоже. Снабжение не присылало ремкомплект на этот привод третий год. У снабжения на него была своя религия.

И тут Дэйв, завтракавший за вторым столом, встал, подошел к комбайну и оглядел его сверху вниз, как оглядывают призывника.

— Чинить буду я, — сказал он.

В столовой стало тихо. Повариха посмотрела на Дэйва, потом на меня, потом снова на Дэйва, как смотрят на людей, при которых переписывают устав.

— Целевики, когда их в июне на верфь увозили, а у нас тут все подряд горело, говорили: пишите, если что сгорит, — объяснил Дэйв, ни к кому не обращаясь. — Я не стал писать. Я пришел.

Дед вышел из-за котлов, вытер руки и произвел разбирательство молча: посмотрел на комбайн, на соду, на Дэйва и отдельно на ложку, которую Дэйв так и держал в левой руке, как жезл. Потом кивнул. Кивок был адресован не нам, а порядку вещей, который Дед устанавливал в этой столовой единолично.

— В субботу. Не в эту, — сказал Дед. — Столовая проживет на двух.

Сальник и муфту Дэйв добывал сам, всю следующую неделю, и мое участие в добыче было запрещено отдельным распоряжением. Формулировку Дэйв выдал сразу, готовой, будто носил ее при себе с июня: «Ты найдешь за час, и это будет твой ремонт. А я найду за неделю, и это будет мой». Возразить было нечем. Формула была правильная до последнего слова, и именно поэтому слушать ее было обидно.

Добыча шла всю неделю и подробностей не разглашала. Один раз я видел Дэйва у складов с человеком из интендантской, и оба делали вид, что обсуждают погоду. Другой раз он вернулся с довольствия с маленьким свертком и большим достоинством. К пятнице сальник и муфта лежали у него в тумбочке, на чистой ветоши, и происхождение обоих он излагал уклончиво, как излагают биографию до амнистии. Я не спрашивал. У моего собственного снабжения биография была не чище.

Послание от матери пришло во вторник, а посмотрел я его в четверг, вечером того же дня, когда горел комбайн.

Оправдания у меня были настоящие: во вторник я сдавал борт на дальнем узле, в среду вылетал затемно и вернулся затемно. Настоящие оправдания я не записываю. Тетрадь у меня журнал отклонений, а какое же отклонение, если человек работает. Уведомление двое суток висело в углу планшета, и я кивал ему по вечерам, как знакомому, к которому непременно зайду. Завтра.

В четверг, отмыв соду и чад, я сел в нычке, надел наушник и запустил файл.

Диспетчерская была та же, и лифт был тот же, живой: когда лифт стоит, у матери другая спина. Свет горел рабочий, без экономии, значит, пересменок, значит, снято за час сорок до составов. Все константы на местах. Она отчиталась про тарифы на воду, которые опять пересматривали, и про новый тариф на подъездные, который вышел глупее старого, и между двумя тарифами, не меняя тона, сказала:

— Тебе восемнадцать, значит. Взрослый. Сама пони… — тут она запнулась на половину удара, и я услышал эту половину так, как слышат сбой такта в знакомом моторе, — сам понимаешь, что это меняет. Ничего это не меняет. Работай, сынок.

И полсекунды смотрела в объектив. Прямо на меня, через все недели и все узлы между нами.

Оговорку я знал давно и давно любил: она осталась со времен, когда мать наговаривала сводки сменщице и всякое «сама понимаешь» шло по адресу. Адрес сменился, формула осталась, и мать спотыкалась об нее каждый раз чуть по-разному. В этот раз пауза вышла длиннее обычного. Я отмотал и послушал еще раз; правило это разрешало, оно у меня про свои послания, не про ее. Пауза была длиннее, и в ней что-то стояло. Я не стал разбирать, что именно. Есть механизмы, в которые не лезут с ключом, пока они работают.

Восемнадцать мне исполнилось, стало быть, во вторник. Во вторник я сдавал борт на дальнем узле и расписывался в трех ведомостях, и ни одна из трех не дрогнула. В прошлом году я вспомнил про свой день назавтра, за кашей, и счел праздник состоявшимся. В этом не вспомнил вовсе. Два дня я проходил совершеннолетним, не зная об этом, и Академия не заметила тоже, и в этой обоюдной невнимательности было что-то честное. Мы квиты.

Из нового восемнадцать давали немного: другую строку в ведомости довольствия, полный тариф ответственности по уставу и право подписи на приемке второй категории. Право подписи было дельное, его я взял на заметку для доков. Остальное меняло ровно столько, сколько обещала мать. Ничего. Совершеннолетие устроено как экзамен, который принимают задним числом: все, что оно разрешает, ты либо уже умеешь, либо оно тебе не нужно.