Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 61

Утром справка переехала в планшет, пустой с июля. Легла она туда одна, во всю ширину, и планшет я застегнул на все ремешки, какие были, хотя справка никуда бы из него и так не делась.

В субботу, перед плотной неделей, я зашел к Ольде пополнить запас: изолента, пара пятаков наждака, свечи в фонарь. Ольда назвала сумму раньше, чем я открыл рот. Сумма сошлась с моей до половины монеты. Я давно подозревал, что у этой лавки с моей тетрадью общая бухгалтерия, просто ни одна из сторон не признается.

В свертке, поверх наждака, обнаружился кусок войлока, которого я не заказывал. Тот самый войлок, из которого режутся прокладки под лапы теплоотвода. Прошлую я ставил зимой, и, выходит, в лавке ее срок отслеживали точнее, чем я. Я открыл рот, чтобы спросить, и закрыл. Ольда смотрела мимо меня, на полку, с видом человека, занятого следующим покупателем. Лавка стояла пустая.

— До осени, кадет, — сказала она.

До осени оставался почти целый август, но поправлять я не стал. С Ольдой не спорят о временах года. У нее на них свои закупочные цены.

Суббота у комбайна вышла длиной в четыре часа, и все четыре часа я простоял руки в карманах.

Заявляю это отдельной строкой, потому что строка того стоит. За три года Академия научила меня держать паузу в хоре, держать штурвал в болтанку и держать лицо перед комиссией. Все это были упражнения подготовительной группы. Стоять в двух шагах от разобранного узла, в котором чужие руки у тебя на глазах путают последовательность затяжки, и держать собственные руки в карманах: вот где кончается подготовка и начинается высшее образование.

Публика собралась к началу второго часа. Дежурный состав по субботам живет медленно, и зрелище «Дэйв разбирает комбайн, а Форк стоит рядом и не чинит» тянуло на гастроль. Человек шесть расселись за ближними столами с преувеличенно пустыми кружками, и повариха дважды прошла мимо узла маршрутом, который не объяснялся никакой кухонной логикой. Дед терпел публику до тех пор, пока один из зрителей не подал голос с советом. Совет был дельный, это потом признали все. Дед повернулся от котлов и посмотрел на советчика так, как смотрят на суп, в котором что-то всплыло. Столовая опустела за полминуты. Остались занятые: Дэйв при узле, я при карманах, Дед при котлах.

Дэйв работал медленно и правильно. Конспект лежал у него на колене, он сверялся с ним не таясь, водя пальцем по строкам, и я узнавал свои формулировки, побывавшие в чужом почерке: сальник ставить сухим нельзя, смазка по кромке, один оборот. Муфту он выставил с третьего раза. Оба неправильных раза я промолчал, вцепившись в подкладку карманов, и оба раза он сам увидел зазор и перебрал. Вмешаться значило бы забрать у него не четыре часа работы, а полтора года конспекта. За всю субботу он спросил меня об одном, не оборачиваясь: «Тут по конспекту зазор на щуп. Какой щуп?» Я сказал какой. Других работ по данному ремонту за мной не числилось, если не считать основной: карманы.

К концу четвертого часа Дэйв собрал кожух, вытер руки и запустил узел.

Приемочная комиссия прибыла немедленно и в полном составе: Дед и половник. Дед приложил половник черпаком к кожуху, к черенку приложился ухом и стоял так с полминуты, прикрыв глаза, как настройщик. Столовая не дышала. Потом он выпрямился, вернул половник в ведро и вынес заключение:

— Звук как при тебе.

Сказано это было мне, а не Дэйву, и в этом была вся дедова школа аттестации: хвалить мастера в лицо у него считалось расточительством, хвалили изделие. Дэйв стоял над комбайном с лицом человека, которому зачитали приказ о присвоении звания. Я его понимал. «Звук как при тебе» была самая высокая оценка, какую в этой столовой когда-либо выдавали железу. И первая такая, которую выдали не мне.

Вечером Дэйв долго писал в конспекте, старательно, прижав тетрадь локтем. Потом ушел умываться, а тетрадь осталась раскрытой на общем столе, и не посмотреть в раскрытую тетрадь на общем столе было бы неуважением к документу. Под последней строкой моих прошлогодних объяснений стояла новая, большими печатными буквами, с нажимом:

«ЧИНИЛ САМ. ЗВУК КАК ПРИ НЕМ. ОСНОВАНИЕ: КОНСПЕКТ».

Ниже, помельче, было дописано:

«Спички можно не прятать».

Ручка треснула в среду, на погрузке.

Я узнал звук раньше, чем понял, что слышу: сухой щелчок по шву, каким кончается литье, отходившее свое. Ящик шел на стропе крана, я придерживал его за ручку, направляя на раму, и ручка повела в ладони. Не оторвалась: литье так просто не сдается. Но по шву прошла трещина, и ладонь поняла это раньше головы, потому что изменился звон.

Я довел ящик до рамы, поставил, отцепил строп и только потом посмотрел. Вторая ручка. Целинская. Первую, родную, я уже не помнил на ощупь, помнил только головой. Эта отходила свое честно: два переезда, три года погрузок, тысяча закрываний. Я стоял над ящиком дольше, чем требовал осмотр, и держал треснувшее литье в ладони так, как держат руку, а не деталь. Ручки у этого ящика выходили чем-то вроде календаря. Разворачивать эту мысль я не стал.

Назавтра я выпросил у Ходана час верстака. Ходан выслушал задачу молча, кивнул на дальний верстак, ушел в глубину инструменталки и вернулся с банкой компаунда. Компаунд был казенный, учетный и мне не полагался. Начался торг.

Со стороны он выглядел так. Ходан поставил банку на край верстака и посмотрел на меня. Я посмотрел на банку и выложил сверток с двумя новыми сверлами, которые берег с весны. Ходан посмотрел на сверла и передвинул банку на середину верстака. Я добавил пяток наждака. Ходан снял с банки крышку. Мы сторговались, не произнеся ни одной цифры и ни единого слова, и я подумал, что примерно так выглядела торговля до изобретения денег. И ничего. Справлялись же.

Новую ручку я сделал из куска мягкой стропы: двойная петля сквозь штатные проушины, плетение залито компаундом в форму по руке. Вышло некрасиво и навсегда. Стропа не литье, у стропы нет шва, ей нечем треснуть. Старую ручку я снял, повертел и положил внутрь ящика, к первой. Место там было.

Объявление о летнем обмене провисело на доске приказов три дня, на самом видном месте, то есть там, где никто не смотрит. Четыре фамилии. Ее вторая сверху.

В кубрике об этом не сказали ни слова, и по молчанию было ясно: прочитали все. Третий раз за три года. К третьему разу у любого события отрастает процедура, и в четверг выяснилось, что протокол проводов у нас, оказывается, тоже есть. Просто его ни разу не оглашали.

Дед передал через Дэйва сверток с сухим пайком, до ее выхода, не дожидаясь просьбы, которой не последовало бы. Марк вечером молча положил на ее тумбочку маршрутные выписки: пересадки, окна, литеры составов, все сведено столбиком его чертежным почерком, поверх лист с одной строкой: «сверено по двум источникам». Мери прочитала, кивнула и убрала лист в кофр. Марк ушел к себе с лицом ревизора, чей баланс приняли без единого вопроса.

Мой вклад был сделан раньше и без свидетелей. У ее кофра третий год заедала левая застежка. Я слышал это каждое ее возвращение: два щелчка правой, возня, неохотный третий щелчок. В среду, пока она была в душевой, я перебрал замок, снял заусенец и прогнал застежку двадцать раз. На двадцать первый она защелкивалась как с завода. Я ничего не сказал. В пятницу утром, собираясь, Мери щелкнула кофром два раза, ровно, посмотрела на застежку одну длинную секунду и произнесла в пространство:

— Приемка без замечаний.

Сборы заняли у нее четыре минуты. Я засекал не нарочно: на тумбочке лежали мои часы. Кофр, сумка, две книги. Банку с гирьками она сняла с полки, взвесила в руке и поставила обратно, на тумбочку, ровно по центру, параллельно краю.

Провожать пошли втроем, и никто этого не предлагал: просто в нужную минуту все трое оказались в проходе одетые. Дэйв нес кофр, и она позволила, что по ее тарифам стоило дороже любых речей. Марк шел слева и молчал по-канцелярски. Я шел справа и молчал просто так.

Пассажирская галерея терминала, наверху, работала перроном: длинный рукав, ряд шлюзов, табло с литерами. У ее шлюза стояла небольшая очередь, и очередь рассосалась быстрее, чем я успел придумать, что говорят в таких случаях. Говорить не понадобилось. Мери забрала у Дэйва кофр, кивнула один раз, всем троим сразу, экономно, шагнула в створ и уже из створа, не оборачиваясь, провела ладонью по косяку шлюза. Коротко, плашмя. Так проводят по борту, принимая работу.