Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 63

— Авансом, — объяснил он. — Пока карандаш держит грифель. К полудню он у меня плывет.

Я не стал уточнять, каким образом плывет грифель. На той неделе плыло все, включая понятия.

Дед перестроился быстрее доков. Наверх жара не поднималась, зато поднимались мы, высушенные ею до звона, и в четверг у раздачи встал бак с подсоленной водой, и кружка при нем висела на цепочке длиннее обычной: чтобы доставала и тому, кто уже не в силах нагнуться. Нормы на соль в ту неделю не существовало. Существовала забота, в тех пределах, которые Дед сам себе разрешал: молча, через инвентарь, без объявлений.

Вода в бачках у причалов к полудню шла температуры супа. Суп в столовой, для равновесия, остывал раньше, чем его доносили от котла до стола. Дэйв, состоявший при столовой внештатно и по науке, предложил вслух поменять их местами: воду на котел, суп в бачки, система только выиграет. Дед выслушал его, как выслушивают показания, и отправил чистить бак. Не за идею. За то, что при поварихе.

Медчасть наверху отозвалась на нижнюю жару листком на двери, адресованным всякому, кто уходит развозкой вниз. Три слова: «Вода. Соль. Тень». Подписи не было, но она и не требовалась: короче Тума в гарнизоне не писал никто. Листок цитировали чаще устава и выполняли охотнее.

С тенью выходило хуже всего, потому что тени на доках нет: доки строили из расчета, что солнце друг. Та тень, что была, к полудню сжималась до полос шириной в ладонь, и распределяли ее, как распределяют все дефицитное: по знакомству и со скандалами. Один скандал я видел сам, у пакгауза: две бригады не поделили полосу от стены, и старший той, что проиграла, сказал короткое слово про графики, увел людей грузить на солнце и всю смену держал лицо человека, которому на разборе не будет стыдно.

Механик третьей причальной фермы поставил натурный эксперимент. При свидетелях он разбил яйцо на кожух теплообменника и снял результат по часам: яичница дошла за четыре минуты, белок с кружевом, как на хорошей плите. Взять ее с кожуха не смог никто, включая автора. Вывод механик сформулировал торжественно, как читают приказ:

— Жарит, видали? А есть не советую: кожух с прошлой смены в масле.

Диспетчер узла к пятнице устал от одного и того же вопроса и вышел в громкую связь:

— Кто спрашивает про жару, тем сообщаю: жара. Справки выдает сентябрь.

Больше у него не спрашивали. Спрашивали у сентября, молча и без особой надежды: сентябрь на связь не выходил.

Соль в ту неделю шла на фермы тоннами: скотина в жару выпивает и вылизывает больше, чем съедает за зиму. Я возил ее в мягкой таре, и на разгрузке от мешков поднималась белая пыль и садилась на мокрый затылок. Вечером под душем с меня сходил весь дневной груз разом: соль, пыль и сам день.

Налив по кругу в ту неделю шел без пауз: фермы пили, как пьют после смены. У второй водяной точки рукав по-прежнему травил на пятой минуте, и делал это при жаре с особым удовольствием: тонкая струйка била вбок, испарялась в полете, и над разгрузкой стояла маленькая личная радуга. Приемщик завороженно смотрел на нее половину налива, потом спохватился:

— Ты это в отчет не пиши.

— Радугу?

— Утечку. Радуга пусть идет. Радуга у меня единственная культурная программа до самого сентября.

Я не написал. Утечка была меньше погрешности, а культурная программа больше, чем на вид.

На наливе, у третьей водяной точки, ушла кошка. Та самая, что жила под сливом и единственная во всей степи не интересовалась моими посадками. Приемщик, глухой на левое ухо, прокричал мне в правое, что она снялась во вторник, с первым теплым ветром, и ушла в сторону лесополосы. Кошку я понимал и даже одобрял: из всех обитателей сектора она одна могла позволить себе эвакуацию. Но скучал.

Ночи не отдавали тепло. Груз, который брали в четыре утра, был теплым на ощупь: короткой ночи на него больше не хватало. Борта не остывали тоже. Утренний обход ладонью выходил теплым от носа до хвоста, и нельзя было понять, что успело нагреться сегодня, а что не остыло со вчера.

Жара крала тягу. Горячий воздух жиже холодного: крылу в нем не за что держаться, двигателю нечем дышать. Разбег вырастал на треть, набор высоты шел ленивый, пологий, как в полусне. Диспетчеры пересчитали загрузку по таблицам, о которых в другое время года никто не вспоминает: корыту срезали четверть веса, прицепу половину. Таблица была старая, затертая по краям, и по этим краям было видно, что таким летом здесь живут не впервые.

Я вписал поправки в тетрадь и летал по ним, как по писаному. Часы жара не резала. Часы она удлиняла: тот же груз теперь ходил в два конца вместо одного. Для летной книжки неделя выходила прибыльной. С остальных точек зрения на нее лучше было не смотреть.

В четверг у весовой меня перехватил перегонщик со стажем, из тех, кто помнит доки моложе себя. Он посмотрел, как я укладываю вторую флягу, и одобрил кивком.

— Первое свое такое лето летаешь?

— Первое.

— Запоминай его хорошенько. Потом будешь всем рассказывать, что оно было самое страшное. Все так делают.

— А оно самое страшное?

— Откуда я знаю. Я свое первое тоже запомнил страшнее, чем оно было.

Я летал по дневным окнам, по самому пеклу: вода и соль на фермы, насосные секции по узлам, корыто с прицепом через день. Часы шли крупные, честные, дневные. Удовольствия в них было мало; удовольствие стояло рядом, в тени, и ждало погоды. Я брал часы и без удовольствия. Часы есть часы.

Свист наверху, в нычке, уходил вверх. Теплоотвод тянул свою ноту все тоньше и выше с каждым вечером. К воскресенью от ноты остался край. В ночь на понедельник я поймал себя на том, что слушаю тишину: крыльчатка крутилась, воздух над контуром дрожал, стрелки стояли где положено. Звука не было. Нота поднялась выше того порога, за которым человеческое ухо перестает считаться заинтересованной стороной.

Я записал в тетрадь: «Нота ушла выше слуха. Работе не мешает». Запись выглядела фактом, а факты я уважал. Спросить у этого факта, куда торопится нота и что там, выше слуха, с ней будет дальше, я не догадался.

Мири всю неделю отвечала короче. В среду на доклад до пришло шесть слов. В четверг четыре. В пятницу вечером, отдельной строкой, не дожидаясь моего доклада:

— Вода. Пей. По каналу слышно, что не пьешь.

Забота осталась прежней длины. Ответы укорачивались. Свой баланс она не обсуждала вовсе, и я читал это молчание как уверенность: у кого все в допуске, тот не тратит слов на допуск.

В понедельник, на снижении, она выдала последнюю длинную фразу недели:

— Обороты плавают. Полпроцента. Поправка штатная.

Я отметил про себя, что считаю уже не часы, а слова, что слов становится меньше и что динамика эта мне не нравится. Отметил и сложил туда же, куда складывал всю неделю все, что не влезало в рабочий день. Место там пока было. В этом август себе не отказывал.

Вторник начался с того, что Румб выдал мне заявку и не закрыл окошко.

Окошко Румба живет по метроному: открывается под заявку, закрывается за выпиской, зазор постоянный, выверенный годами, как все в его хозяйстве. В тот вторник выписка уже лежала у меня в руке, а окошко стояло открытым лишние полсекунды. Переводить эти полсекунды на слова я не стал. Перевод вышел бы длиннее оригинала и хуже.

Заявка была простая на бумаге и худшая по погоде: дальний узел, насосные секции, окно дневное, солнце в лоб всю дорогу туда. Борт достался старый, с широким фонарем старой отливки: солнце стояло в нем всю дорогу, как стоит вода в бочке. Вентиляция у борта была усталая и дула так, как дует на чужой чай человек, которому этот чай не нравится: из одной вежливости.

Воды я взял двойную норму: флягу штатную и флягу сверх, из списанных за вмятину. Вмятина воде не мешала.

Теплообменники доков к утру не остыли: ночи на них теперь не хватало. Я обошел борт ладонью, по-целински: лонжерон теплый, стойка теплая, обшивка ниже ватерлинии пыли теплая. Обшивка еще до запуска держала вчерашнее тепло, как держит его к рассвету печь.