Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 65

Румб не сказал ничего. Выписка ждала меня заполненной до последней графы: часы, борт, груз, все его почерком. Мне осталась подпись. Я расписался и не стал спрашивать, откуда он знал, что сегодня со мной лучше не разговаривать. Диспетчеры знают расписание. Хорошие диспетчеры знают то, что в нем не написано.

Последняя развозка подняла меня наверх почти пустой. Кубрик спал. Дэйв спал основательно, по-хозяйски, как спит человек, у которого наука и довольствие сошлись территориально. Марк спал по-канцелярски аккуратно: даже во сне у него ничего не выступало за поля. Койка у окна стояла заправленной, банка с гирьками держала центр тумбочки, ровно по центру, параллельно краю. Я прошел тихо и никого не разбудил.

В нычке я поставил питбой на войлок Ольды, под самый продув. Теплоотвод крутился беззвучно: нота как ушла выше слуха, так там и осталась, работе не мешая. По приборам выходило хозяйство как хозяйство. По уху выходила тишина, но про ухо в паспортах не пишут.

Ящик Гейра, отцовский инструментальный, стоял под верстаком. Я взялся за третью ручку, стропяную, подержал ее в ладони и открыл ящик. Поверх инструмента лежали обе старые ручки, первая и вторая. Место им там было. На дне, под ветошью, стояла жестянка: одиннадцать кредитов, третий год. Я посмотрел на нее и не тронул. Разбирательство этого вечера было не про нее.

Все, что у меня есть, помещается в ящик с двумя ручками. Я всегда считал это удобством: такое хозяйство переносится одним движением и не держит человека за полы. Сегодня днем, между соляным озером и сорок первой минутой, я чуть не узнал, что именно в этом ящике помещалось, а что нет. Самое дорогое в нем не лежало никогда. Оно висело у меня под курткой, у самого сердца, и молчало ровно сорок минут.

Я закрыл ящик. Замки легли со своим двойным щелчком, и на второй щелчок ожил экран.

Смета стояла столбиком, ее почерком: заголовок, номенклатура, источники. «Теплоотвод. Вторая редакция». Пластины с разборки, тепловой буфер, компаунд, малая крыльчатка; напротив каждой строки поставщик, все по серой части снабжения, с ценами до монеты. Смета была составлена за сорок минут вынужденного простоя, и по ней было видно, на что эти минуты ушли. Не на страх.

Итог стоял под чертой: двенадцать кредитов.

Империя, как всегда, целилась без пристрелки.

Глава 20

Тихо

Жара ушла в ту же ночь.

Я почувствовал это во сне: тело, неделю спавшее поверх одеяла даже наверху, в ровном станционном климате, потому что кожа привозила жару с собой, само перебралось под одеяло и уже там, не просыпаясь, досмотрело все остальное. Утром внизу, на бетоне, меня встретил воздух, к которому не требовалось поправок. Август сдал дела за одну ночь, тихо и по всей форме, как сдает смену человек, отработавший ее без замечаний и не расположенный к разговорам.

Потери при свете дня выяснились смешные. Рассохлась тара четвертого причала: бригада, неделю ругавшая планету в целом, перешла обратно на конкретные доски, и всем стало легче, включая планету. Встал компрессор второй заправочной: всю жару он отработал без единого сбоя, а остановился в первое же прохладное утро, из принципа, как останавливаются люди, которым забыли сказать спасибо. Пострадала репутация синоптиков, но репутация у синоптиков рабочий инструмент, вроде спецовки: чистой она не бывает, и стирать ее бесполезно.

Люди уцелели все. По меркам недели, в которую скотина пила больше машин, итог был хороший.

Диспетчер узла вернул фермам резерв по воде. К цистернам прилагалась записка, и записку эту зачитывали вслух во всех трех сменах, с выражением: «Возвращаю. Пили меньше, чем ругались».

Дед убрал от раздачи бак с подсоленной водой в среду утром, до всяких сводок. Метеослужба у Деда своя, из котлов и поясницы, и за три года я не помнил за ней ни одной ошибки. Кружка на длинной цепочке ушла вместе с баком, тихо и насовсем.

Летал я в те дни по коротким плечам: узел стягивал обратно все, что жара разогнала по дальним точкам, и Румб выдавал заявки встык, одну за другой. Впервые за три лета я не просил погуще. Дело, которое ждало меня на земле, весило больше часов. Такого со мной еще не бывало, и я не стал выяснять у себя подробности: некогда было.

Первые дни после того вторника я летал, слушая канал внимательнее приборов. Ее «слышу» приходило в срок, штатно, как приходило полгода, но я ловил себя на том, что жду его на полсекунды раньше положенного и что ладонь между докладами лежит не на колене, где ей место, а на кромке под курткой, где корпус. К третьему дню ладонь вернулась на колено. Сама. Я ей не приказывал.

В среду вечером, наверху, я сел в нычке над тетрадью и свел лето. По-целински: разворотом, столбиком, без жалости.

Девять кредитов, с которыми я вышел из сессии. Сорок один, заработанный за лето: доки, налив, перегоны, ночные окна. Тридцать восемь, ушедшие в жизнь: еда сверх пайка, абонемент, инструмент, наждак, изолента, соль той недели и вода той недели. Двенадцать, уходящие теперь в железо, до последней монеты, по смете, которая стояла перед глазами со вторничной ночи и не нуждалась в том, чтобы ее открывали.

Итого ноль.

Я посмотрел на этот ноль с обеих сторон. Ноль стоял ровно, без наклона. Ноль в кассе при исправном хозяйстве это не бедность. Это точность.

На дне ящика, под ветошью, стояла жестянка: одиннадцать кредитов, третий год. Я посмотрел на нее второй раз за неделю и второй раз не тронул. Жестянка не деньги. Жестянка граница, а к границе не ходят разменивать.

Срок сборке я назначил сам: к понедельнику. Основание в ведомость не шло: второго такого вторника я не хотел ни себе, ни ей.

Закупка заняла два вечера и одно обеденное окно, и это были странные два вечера: я ходил по серой части снабжения не своим маршрутом. Ее.

Смета была больше, чем сметой. Полгода, слушая мои перегоны, она попутно вела учет всему, что лежит, стоит и ржавеет по окрестностям доков: какие серии, за каким причалом, в каком состоянии и чего не брать даже даром. Против каждой строки стоял поставщик. Против двух строк стояли примечания, и оба стоили отдельных денег, если бы такое продавалось. Первое: «Пластины той же серии есть ближе, у второго причала. Не брать: хранение под открытым небом, кромки». Второе, напротив крыльчатки: «Хозяин будет предлагать больше. Не брать больше».

Я шел по списку след в след, как ходят за сапером, и не нашел в нем ни одной ошибки.

Пластины взял у слесаря на разборке за четвертым причалом: та серия, тот штабель. Слесарь отсчитал их молча. Вопросы у него были год назад, при других обстоятельствах, и с тех пор кончились.

Хозяин крыльчаток предлагал больше. Он выложил передо мной ряд: большие, средние, две с паспортами и одну «с самого точного прибора, какой тут стоял». Я взял малую тихоходную, как стояло в строке. Хозяин огорчился так искренне, что почти убедил меня. Почти: строка была написана тем, кто слышал эту крыльчатку моими ушами двадцать вечеров подряд.

Тепловой буфер значился в смете с примечанием: «в должности упора». Примечание оказалось точным. У барахольщика за складами дверь сарая держал литой цилиндр с фазовым наполнителем, отлитый когда-то для регистрирующей аппаратуры и не доехавший до нее.

— Что это у вас дверь держит? — спросил я.

— Упор, — сказал хозяин.

— Это тепловой буфер с фазовым наполнителем.

— Это упор. Восемь лет стоит. Ни одного нарекания.

— Продадите?

— Упор? Продам. Как за упор и возьму.

Мы ударили по рукам, и оба остались довольны: я знал, что покупаю, он знал, что продает упор. Настоящую цену не знал никто, и это была самая честная сделка месяца.

Компаунд шел от Ходана, в счет прошлого торга: банка ждала на краю верстака, словно мы договорились о ней словами. Крыльчатка была с той же регистрирующей серии, что и буфер: тихоходная, на хорошем подшипнике, из тех, что рассчитаны двадцать лет крутиться рядом с чувствительной записью и не оставить в ней ни следа.