Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 67

— Принято, — сказал я. — Расти.

Пауза была короткая, рабочая.

— Текущее опережение собственного расчетного графика: одиннадцать недель. Учтено.

Чей это график, где он хранится и что в нем стоит после графы опережения, я спрашивать не стал. У меня было свое расписание, у нее свое. Ее велось точнее.

— Раздел «события», — добавила она, когда я уже поднимался. — Новая запись. Содержание: тихо. Примечаний нет.

Первая запись в том разделе, апрельская, так и стояла нераскрытой: я не спрашивал, она не докладывала. Эта обошлась без раздела наблюдений и легла в события сразу, вслух.

С первой недели сентября кампус пошел на заполнение. Заезжали курсы: сначала обозы имущества, потом сами владельцы, шумно, загорело и с историями, которым предстояло выветриться к середине осени. Столовая с двух котлов вышла на все шесть, и внештатная должность Дэйва при ней растворилась сама собой, без приказа: наука отступила перед штатным расписанием. Марк закрыл летнюю практику при канцелярии и вернулся насовсем.

Появились первогодки. Их было видно за сто шагов: они носили осанку, привезенную из дома, и читали доску объявлений целиком, включая прошлогодние приказы. Один при мне дочитал до приказа о закреплении койко-мест за проживающими, июньского, с исходящим номером, и переписал номер в блокнот. Я не стал говорить ему, что за этим номером стоит. Пусть в блокноте будет хоть одна бумага, которая честно отработала свое. Осанке предстояло обмяться, доске потерять новизну. Это уже без моего участия.

Столовая в те дни гремела. Дед стоял над всеми шестью котлами разом и вел заезд, как ведут навигацию: молча, по своим приборам. Блины с припеком по воскресеньям устояли и в новом расписании: первогодки, попавшие на них впервые, смотрели в тарелку с недоверием людей, которым в казенном месте выдали домашнее. Их старшие товарищи не объясняли. Некоторые вещи здесь полагалось выяснять выслугой.

По утрам корпус просыпался залпом изделий 12: десятки луженых глоток били одновременно, точно, как бьет артиллерия, и ни одна не стравила завод за ночь. Каскад работал: обученный учил следующего, схема шла по рукам, полкредита за вход платились уже не мне и не через меня. В четверг я видел в коридоре, как второкурсник, которого я в глаза не знал, показывал первогодке пружину собачки на пинцете и говорил моими словами, слово в слово, включая «четверть миллиметра, не героизм». Учреждение работало без учредителя. Из всего, что человек может построить своими руками, это, пожалуй, высшая категория приемки. Я слушал утренний залп из коридора и уходил в доки в хорошем настроении.

Залп, впрочем, распадается по этажам, если слушать его достаточно долго. Третий бил жиже остальных, с прорехами, и считать эти прорехи я не стал.

На лестнице мне навстречу поднимался второкурсник, который в мае положил передо мной будильник и полкредита и унес их обратно. Он посмотрел мимо, ровно, без выражения, и пошел дальше, на свой этаж.

Расписание четвертого курса еще не вывесили: курс начинался со следующей недели, и бумагу обещали к понедельнику. Я проходил мимо доски без любопытства. Мое расписание выдавалось в другом окошке.

У дверей учебного отдела мне встретился Тессер. Взгляд был короче апрельского, без остановки: так снимают показание со счетчика, который в прошлый раз показывал интересное.

С понедельника я летал с буфером новой редакции под курткой. Питбой по утрам был прохладный. Я клал на него ладонь перед вылетом, получал одно и то же и шел запрашивать полосу. Будничность этого доклада была главным итогом двенадцати кредитов. В полете все было как раньше и не совсем как раньше: «слышу» приходило в срок, ровно, без экономии, и за ним больше не стоял счет тактов. За ним стоял запас, и слышался он так же ясно, как раньше слышалась экономия.

Плечи стояли короткие, грузы обычные: я развозил по дальним точкам все, что жара сгоняла к узлу, и забирал с ферм то, что она там задержала. На второй водяной точке рукав починили: жара кончилась, и утечка потеряла зрительский интерес. Приемщик расписался и посмотрел на место, где стояла радуга, с видом человека, у которого закрыли единственную культурную программу, не спросив. На третьей точке под сливом было пусто. Кошка из лесополосы не вернулась. Я решил считать, что у нее там дела, и приемщик, прокричав мне это в мое правое ухо, держался того же мнения.

Степь день за днем отходила от жары. Ночи снова остужали ее до дна, и утренние грузы больше не были теплыми на ощупь.

В последнюю пятницу лета я свел летние часы.

Писарь конторы дока выдал мне сводную выписку для учебной части, не отрываясь от своих бумаг: я проходил у него по разряду мебели, которая сама приносит документы и сама уносит. Выписки из окошка Румба он подшивал в свою книгу не глядя. Проверять бумагу из того окошка он считал занятием для новеньких.

Я сложил в тетради столбик один раз.

Сто девяносто два.

Пересчитывать я не стал. Столбики из того окошка сходятся с первого раза, а этот был сложен из них весь.

Рядом с итогом, во всю длину листа, стояла вторая колонка. Названия у нее не было. Я завел ее в ту неделю, когда в полете впервые появился голос, и вел не для отчета: отчитываться этой колонкой было некому и незачем. Часы, в которых в ухе был голос.

Из ста девяноста двух таких выходила почти половина.

Я смотрел на вторую колонку дольше, чем на итог. Что-то теплое подошло под ребра, встало там и осталось стоять; я подышал ровно, оно не ушло. Тогда я перестал с ним бороться.

Первую колонку я собирал три года. Дорого: часами, ночами, войной по расписанию, всей арифметикой этих лет. Вторая набралась сама. Даром. По всем правилам моей бухгалтерии дармовое не может весить больше дорогого. Правила я знал твердо. Поэтому твердо знал и то, что здесь они врут.

Как записать это правильно, я в ту пятницу еще не знал. Торопиться было некуда. Правильные формулы, как правильные грузы, приходят по расписанию.

Вечер той же пятницы выдался первым по-настоящему прохладным вечером. Небо над доками стояло глубокое, уже не летнее. Рабочее. Я шел через плац доков проведать хозяйство, не по делу: дел на сегодня не оставалось, а привычка оставалась. Курилка доков, младшая сестра той, что у ангара номер два, приняла меня кивком и кивком выпустила. Хозяйство работало.

Румб вышел из дверей диспетчерской.

Из дверей, не из окошка: в полный рост, в фуражке, с папкой под мышкой. За два года я видел его вне окошка четвертый раз. После первых трех прибавлялось часов.

— Форк, — сказал он своим жестяным голосом. — Есть буксир. Т-19, до узла. Контейнер реактивов. Четыре часа. Смена скучает. Оплата после посадки.

«Смена скучает» он произнес так же ровно, как все остальное, но это была не строка заявки. Таких строк в заявках не бывает. Это было обоснование, и предназначалось оно не бумаге.

В одном кармане у меня лежала тетрадь со ста девяноста двумя часами. В другом не лежало ничего: ноль, заработанный честно, сведенный в столбик и подтвержденный разворотом. Оплата после посадки. Точнее про мое текущее положение не сказал бы никто.

Я кивнул.

Румб кивнул в ответ и ушел в свою диспетчерскую, унося папку и вопрос, который так и не понадобился.

Я посмотрел мимо закрывшейся двери, в проем дока. Там стояло небо, глубокое и рабочее, и четыре часа его с завтрашнего утра были мои.

Глава 21

Т-19

Я проснулся до побудки.

За три года это перестало быть заслугой и стало свойством: в дни, когда у меня стоял вылет, внутренний будильник срабатывал за четверть часа до казенного, и казенному оставалось только подтвердить. Механизмы уважают тех, кто их опережает. Я лежал с открытыми глазами, слушал, как дышит кубрик, и никуда не торопился: все, что можно собрать с вечера, я собрал с вечера, а то, чего нельзя, собирается только по дороге.

В конце коридора отработало изделие двенадцать. Далеко, у самой лестницы: у кого-то из заехавших первогодков началась взрослая жизнь, и началась она рано, по субботам такое запоминается на годы. Изделие отзвенело чисто, без дребезга, положенные секунды, и умолкло с достоинством. Я послушал из-под одеяла и одобрил. Четверть миллиметра, не героизм, а звук держится поколениями.