Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 69

Портовый буксир. Имя как у трактора, и это лучшая рекомендация, какую может носить машина. Обшивка в заплатах, положенных внахлест, честно, без косметики; по манере заплат можно было читать поколения механиков, как читают кольца на пне. Ничего лишнего снаружи, ничего парадного внутри, два контура сцепки, раздельная тяга и репутация, которой не нужна доска почета.

Механик ждал меня у трапа с бортовым журналом под мышкой. Журнал был толстый, разбухший от вклеек; в него писали четыре поколения механиков, и все четыре, судя по обрезу, писали честно.

— Тянет все, что подписано. Что не подписано, тоже потянет, но ты не проверяй.

— Не буду.

— Все так говорят.

Он расписался в графе передачи и дал расписаться мне. Пока я выводил свою фамилию, я успел прочитать последнюю запись перед моей: личную, без номера и основания. «Тянет. Тянул. Будет». Три слова, три времени, вся аттестация. Под такой характеристикой я подписался бы сам, если бы дорос до права такие выдавать.

Контейнер подали на сцепку в половине девятого. Стропальщики работали по-субботнему, без суеты, и арестанта моего вели бережно, как ведут того, за кого расписались головой. Я принял по своей части: оба контура, замки, ладонь по каждому узлу сцепки.

— Не доверяешь? — спросил старший стропальщик.

— Доверяю. Принимаю.

— Это правильно. За сцепку ты расписался, не я.

Он расписался в своей графе и остался стоять: по регламенту стропальщики уходят после того, как принимающий закончит осмотр, и старший честно ждал, пока моя ладонь пройдет всю сцепку. На середине второго контура он не выдержал:

— Слушай, а правду говорят, что ты руками слышишь?

— Неправду. Руками я трогаю. Слышу ушами.

— Жаль, — сказал он с искренним огорчением. — Красивая была история. Я ее сам рассказывал два раза.

— Рассказывай дальше. Я не против красивых историй. Я против того, чтобы им верили на сцепке.

— На сцепке я верю замкам, — с достоинством сказал старший и постучал по ближнему замку ногтем, как стучат по бочке. Замок отозвался коротко и сыто. Мы разошлись довольные друг другом: каждый остался при своей вере, и обе они держали груз.

Потом я обошел борт ладонью, по-целински: от носа по левому борту и обратно по правому, лонжерон, стойки, обшивка на уровне плеча. Привычка была старше моего налета, и за два года она легализовалась в доках до того, что на нее перестали оборачиваться. Борт был утренний, ровный, без единого горячего пятна. Заплаты шли под ладонью внахлест, как черепица, и держались с уверенностью вещей, которые пережили всех, кто в них сомневался.

Кабина внутри была честная, как весь буксир. Три поколения шкал: одни родные, другие врезаны позже, третьи стояли, кажется, из уважения. Один тумблер слева от кресла не был подписан вовсе и на вид никуда не шел. Я его не тронул. Право на один необъяснимый тумблер входит в выслугу, а выслуга у Т-19 была такая, что он мог позволить себе и два.

Кресло приняло меня так, будто мерку снимали заранее. Подгонять было нечего: кресло подогнало по человеку время, а время работает точнее любого регулировочного винта.

Предполетную я прошел по перечню, вслух, вполголоса, как приучил себя с первого самостоятельного. Перечень у буксира был длиннее учебного: к обычным пунктам добавлялись оба контура сцепки и раздельная тяга, которую следовало опробовать по очереди, левую и правую, на малых. Я опробовал. Левая отозвалась сразу, правая на полтакта позже, и в журнале об этом имелась запись тремя почерками: полтакта штатные, машина так слышит. Я поверил журналу. Журналам четырех поколений верят больше, чем паспорту: паспорт пишут до жизни, а журнал по ходу.

Сопроводительную на реактивы я закрепил в планшете над коленом, все полторы страницы. На второй странице, в самом низу, отправитель мелким казенным шрифтом требовал «обеспечить плавность хода». Я оглядел кабину Т-19, три поколения шкал и тумблер без имени, и пообещал вслух обеспечить. Более плавной машины на этом узле не было с довоенных времен: все остальное здесь летало быстрее, выше и моложе, но плавность это выслуга, ее не выдают вместе с дипломом.

Я вывел питбой из-под куртки и поставил в держатель, экраном к себе.

Питбой был прохладный.

Есть показания приборов, всю цену которых знает только тот, кто однажды снимал с этого же места другие. Я снимал. Поэтому я подержал ладонь на корпусе на секунду дольше, чем предписывает предполетная, и ни одна инструкция в мире не узнала об этом нарушении.

В наушнике, ровно в ту секунду, когда я его надел, сказали:

— Канал чист. Докладывай до. Это, если что, была я.

Ее манера здороваться не менялась с зимы: строка проверки связи, уложенная в регламент, и второй слой под ней, который я слышал уже без всякого усилия. За «это, если что, была я» стояло примерно следующее: я на месте, я была на месте раньше, чем ты сел в кресло, и порядок вещей соблюден. Порядок вещей был мой, выстраданный и выторгованный за три года, я в этом не сомневался. Ровно до тех пор, пока не начинал подозревать, что на другом конце провода существует на этот счет собственное мнение, симметричное моему до последнего знака. Мы этот вопрос не поднимали. Незачем. В хорошую систему не лезут с вопросом, кто ее придумал, когда оба в ней по самые уши: я по свои, она по те, которые у нее вместо них.

— Доклад: предполетная завершена. Груз принят, пломбы целы. Расчетное время до узла: четыре часа.

Запуск у буксира был долгий, основательный. Маршевые выходили на режим не спеша, как выходит на смену человек, который знает, что без него не начнут. Я слушал, как они разбирают обороты, и стрелки шли по шкалам спокойно, каждая по своему поколению.

— Слышу маршевые. Ровные. Возражений нет.

Один рабочий бит, уложенный в шесть слов. Я кивнул наушнику, что не значилось ни в одном регламенте связи, и запросил руление.

Рулил Т-19 вперевалку, с достоинством машины, которая знает себе цену и не разменивает ее на грацию. Контейнер шел следом послушно. На рулежке нас обогнал бы пешеход, но пешеходов в это утро в доках не было, а те, что были, работали.

— Не гони, реактивы у тебя нервные, — сказал диспетчер в громкую.

— Не гоню.

— Все так говорят.

Поговорка доков сработала второй раз за утро: первым был механик, теперь вышка. У поговорок в доках своя логистика, отлаженная лучше почтовой, и по этому маршруту они ходили без сбоев.

— И журнал ему верни к вечеру, — добавил диспетчер. — Механик после обеда заступает, будет скучать по журналу.

— По журналу или по буксиру?

— По журналу. Буксир он тебе доверяет.

Я посмотрел на разбухший от вклеек том на соседнем кресле, пристегнутый штатным ремнем, как пассажир. Механик отдал мне его сам, вместе с бортом: сказал, что журнал летает с машиной, такой порядок. Порядок был старше диспетчера, старше механика и, возможно, старше самой Академии, и я его уже уважал.

Перед нами взлетал почтовый. Он ушел с полосы круто, как ходят машины, которым нечего терять, кроме расписания. Я проводил его без зависти. Мы с Т-19 были из другого ведомства. Наша половина неба начиналась не с крутизны, а с тяги, и дышится на этой половине спокойнее.

На предварительном нам дали пять минут: узел принимал встречный борт.

С предварительного доки было видно так, как их не видно ни с одной другой точки: сбоку, целиком и в работе. Краны шли своим расписанием, у третьего причала мигал сваркой чей-то ремонт, над столовой стоял дым, честный и завтрачный. Механизм не остановился оттого, что я улетаю. Из этого чувства можно сделать обиду, а можно резерв прочности. Я свой выбор сделал давно и с тех пор не пересматривал.

— Ожидание пять минут, — доложил я в наушник.

— Принято. Использую на калибровку.

— Чего?

— Терпения.

Я разрешил себе улыбку в одну сторону лица. Каша Деда, каша с довеском, лежала во мне вторым балластом и придавала устойчивости. Утро сходилось по всем статьям.