Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 66

К вечеру пятницы все лежало на дальнем верстаке инструменталки, выстроенное в порядок сборки, а от двенадцати кредитов осталось ровно то, что и планировалось: воспоминание.

Две ночи на сборку прошли у Ходана, заведенным порядком. Он отпер, кивнул и ушел в свой угол. Вопросов не было. Вопросы у Ходана выдаются реже инструмента.

Мастерская ночью стоит особенная. Днем ее тишину расходуют посетители, а ночью весь неизрасходованный запас скапливается по углам, как стружка, и работать приходится внутри него. Свет я взял один, над дальним верстаком. В углу изредка шуршал Ходан: он не спал и не работал, он присутствовал, и присутствие это входило в цену компаунда, хотя не значилось ни в каком торге.

Первую ночь я собирал черновую сборку и собирал ее медленно. Нарочно. Первую редакцию, осеннюю, я собирал влюбленным в задачу, и она вышла живая, теплая и со свистом. Вторую полагалось собрать не хорошей. Правильной. Правильное собирается на других оборотах, и обороты эти я убавил себе сам.

Каждое соединение я прикидывал трижды, прежде чем коснуться инструментом: как оно поведет себя в жару, как в мороз и как в тот день, про который не пишут в паспортах. Третья прикидка занимала больше первых двух вместе. Про тот день я теперь знал не из учебника.

Считал я не под сегодняшнюю Мири. Сегодняшняя кончилась во вторник, на сорок восьмом градусе: об этом стояла строка в ее журнале и сорок минут в моей памяти. Считал под завтрашнюю: крайний наблюденный профиль тепла, рост поверх него по ее же кривой и надбавка сверху, которую я не смог бы обосновать ни одним учебником. В учебниках не описано, как считают запас люди, которые один раз досидели до сорок первой минуты.

Буфер держал тепло на треть хуже паспорта. Я прогнал его у печки и померил остывание: треть, как и ожидалось. Паспорт писали для железа, которое живет на складе. Мое железо жило под курткой у человека, который летает в жару. Я внес в расчет поправку на жизнь, и даже поверх нее запаса оставалось столько, что цифру я перепроверил.

Восемь лет в должности упора не прошли для цилиндра даром: на боку осталась вмятина от дверной ручки. На работу наполнителя она не влияла. Я оставил ее как есть. У всего моего хозяйства были биографии, и это была не худшая.

Корпус питбоя я не вскрывал и не примерялся. Это не обсуждалось ни с кем, включая меня самого.

Тишину я не выпрашивал у конструкции и не надеялся на нее. Я ее рассчитал. Мягкая посадка контура, тихоходная крыльчатка на своем подшипнике, заливка по всем стыкам: резонансу, который в первой редакции пел год, теперь было не из чего родиться. Я не оставил ему ни одной свободной детали.

Вторая ночь ушла на заливку и опрессовку. Заливал я в три приема, с выдержкой: компаунд не любит спешки, а я в ту ночь никуда не спешил. Мастерская стояла такая тихая, что слышно было, как схватывается заливка, и это не оборот речи: она потрескивает, тонко, на пределе слышимости, как остывающая печная труба.

Под утро я запустил контур.

Он молчал.

Крыльчатка крутилась, воздух над ребрами шел теплый, стрелка самодельного стенда стояла где положено. Звука не было. Ухо еще полминуты держало под ноту пустое место, потом сдалось и оно. Молчал контур не так, как молчит сломанное: сломанное молчит виновато. Этот молчал по расчету, как молчит вещь, которой нечего добавить к сделанному.

Я нарочно вывел его на две трети нагрузки: на этих оборотах жил резонанс первой редакции, я помнил его адрес наизусть. Тихо было и там. Еще полчаса я гонял режимы вверх и вниз, искал, к чему придраться. Не нашел. Расчет сошелся, а к сошедшемуся расчету претензий не бывает, бывает только недоверие, и его я израсходовал еще у печки.

Ходан подошел, когда я сворачивал стенд. Постоял над контуром. Подержал над ребрами ладонь, снимая показание кожей, как снимал его всю жизнь.

— Хорошее железо должно молчать, — сказал он.

Я спросил, к какой категории относился первый, который свистел.

— К вежливому. Предупреждал заранее. Такое тоже держит.

Он подержал ладонь еще немного и подвел итог приемки:

— Молчит. Долгов нет.

Потом он ушел в свой угол и до утра не сказал больше ничего, и я не уверен, что он вообще имел в виду что-нибудь сверх сказанного.

Домой я шел на рассвете, с контуром в ветоши под мышкой. Доки просыпались: у первого причала уже гремела лебедка, над узлом заходил на посадку первый утренний борт. Прибор под мышкой молчал, и я нес это молчание осторожно, как несут полную посуду.

Наверх контур поднялся утренней развозкой, у меня на коленях, отдельной строкой в моей личной центровке. В кубрик я принес железо открыто, днем, в воскресенье. Прятать не стал: спрятанное ищут, предъявленное осматривают и забывают. Да и поздно было прятать: у прибора имелись смета, поставщики и два свидетеля сборки, считая меня.

Испытания начались сами, без объявления. Дэйв отложил конспект, обошел контур кругом, оглядел его сверху и снизу и приложился ухом. Не краем уха. Всей стороной головы, основательно, как слушают стену, за которой подозревают соседей.

— Тихо, — доложил он. — Совсем. Даже как-то не по себе.

— Так задумано.

— Да понимаю я, что задумано. А привыкать-то как? Это ж…

Он приложился другим ухом, для симметрии, и послушал еще.

— И этим тихо, — сообщил он с легким укором, как будто у прибора был шанс исправиться со второй попытки.

Марк слушал три секунды. Ровно три, по часам: регламент, которого не существовало в природе, он завел себе прямо на месте. Потом выпрямился и продиктовал вслух, как диктуют под протокол:

— Тишина соответствует заявленной. Прибор охлаждающий, самодельный, изготовитель Форк, вторая единица. К возгоранию не склонен, к звуку тоже. Подпись.

— Где подпись? — спросил Дэйв.

— Устная. До завтра действительна.

— А завтра?

— Завтра продлю. Если будет молчать.

— А если не будет?

— Значит, показания были даны под давлением, — сказал Марк, подумав. — Моим на прибор. Ухом.

Дэйв обошел контур еще раз и спросил серьезно, по-хозяйски:

— А молока ему? Сверчку положено было.

— Этот непьющий, — сказал я.

Дэйв кивнул прибору. Так кивают трезвеннику: с уважением и с легким недоверием к перспективам.

Банка с гирьками стояла на тумбочке по центру, параллельно краю, и испытания при ней шли аккуратнее, чем шли бы без нее.

Старую редакцию я в тот же день разобрал до пластин и свез пластины вниз, на ту же разборку. Слесарь глянул на маркировку, на срезы, на то, как снята заливка, и выдал вторую реплику за год:

— Заливка снята чисто. Пластины еще походят.

Войлок Ольды перешел ко второй редакции по наследству: войлок не изнашивается от смены поколений.

За ужином Дэйв ел кашу, думал о своем и на середине думанья спросил:

— А сверчка нашего… все?

Каша дала мне полминуты законной паузы, и я прожевал ее честно, до конца.

— Все, — сказал я.

Дэйв кивнул и больше не спрашивал. А я сидел и слушал место, где целый год жил этот звук: под ухом, с той стороны, где нычка и вечера над тетрадью. Там стало пусто.

Вечером в тетради появилась запись, которую я не планировал. Перечни утраченного заводятся сами, в ту секунду, когда ухо в первый раз не находит привычного звука на привычном месте. Бумага потом только оформляет.

Ночью я расставил все по местам в нычке: питбой на войлок, контур под продув, кабель как лежал. Включил канал. Докладывать не стал: доклад стоял на верстаке, весь, на виду.

Она осматривала недолго. Ей и не требовалось: осмотр шел всю ночь сборки, всю опрессовку и весь первый прогон, просто велся он с той стороны, откуда не докладывают промежуточных результатов.

— Приемка завершена, — сказала она. — Запас по мощности: сорок процентов. Раздел «заявленные намерения»: вырасти в этот запас раньше, чем ты снова испугаешься. Срок не указан. Так интереснее.

Слово «испугаешься» я оспаривать не стал. Формулировка шла по акту осмотра, а с актами не спорят: их подписывают или врут.