Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 68

Суббота. Последняя суббота лета.

Лето выходило на последнюю смену, и по всему кампусу это было слышно: за стеной, через два корпуса, с раннего утра стучали чем-то казенным по чему-то казенному, готовили этажи под заезд. Со следующей недели начинался четвертый курс. Бумагу обещали к понедельнику. У меня до понедельника было свое расписание, короткое и лучшее за все лето: вылет в девять ноль-ноль, буксир до узла, четыре часа.

Дэйв не спал. Дэйв сидел за столом над схемой топливной автоматики, разложенной с вечера, и смотрел в нее так, как смотрят в счет из лавки: с уважением и без доверия.

— Хорошо буксиру, — сказал он вместо доброго утра. — Никакой автоматики.

— У буксира два контура сцепки и раздельная тяга.

— Не порть мне утро. У меня до обеда прекрасная простая картина мира.

Я не стал портить. Прекрасные простые картины мира надо беречь: их выдают редко и без замены. Дэйв вернулся к схеме, повозил пальцем по топливной магистрали, как возят по карте, и уже оттуда, не поднимая головы, спросил:

— Вернешься к ужину?

— К ужину.

— Тогда нормально.

В его системе учета это закрывало все графы. Куда, на чем, что везу, кто разрешил: подробности для других ведомств. Его ведомство интересовал ужин, и по этой части у нас была полная ясность.

Марк спал. Спал он, как работал: аккуратно, по разделам, ничего не выступало за поля, даже одеяло. На тумбочке лежала стопка бумаг с летней практики, выровненная по краю с точностью, которую не всякий верстак себе позволяет. Практика была закрыта еще в четверг, все подшито, и теперь Марк отсыпался с чистой совестью человека, у которого в этом мире не осталось ни одного неподшитого листа. Вчера вечером, узнав про рейс, он молча сверил мой маршрутный лист с какой-то своей таблицей, кивнул и выдал заключение: «Узел. Приемные окна по субботам короче. Не опаздывай на разгрузку». Я не стал спрашивать, откуда у человека с канцелярской практики таблица приемных окон грузового узла. У Марка на все был источник, и источник был проверен по двум другим. Будить его ради ухода на четыре часа было бы служебным преступлением.

Койка у окна стояла заправленная, как стояла с середины августа. Банка с гирьками держала центр тумбочки; утренний свет лежал на ней узкой полосой, как закладка. За гирьками возвращаются. Это знание жило в кубрике на правах мебели, и никто его не трогал.

Выходя, я провел ладонью по косяку. Косяк был прохладный, утренний, шершавый от старой краски. Исправное место. Пусть стоит.

Столовая к заезду гремела всеми шестью котлами, но по субботам у Деда с утра все равно была каша, и старожилы кампуса знали это расписание тверже своего. Дед поставил передо мной миску, посмотрел на меня одну секунду, забрал миску обратно и добавил вторую меру. Молча.

— Летишь, — сказал он.

— Лечу.

Это было напутствие, благословение и метеосводка сразу. Больше мы в то утро не разговаривали: все остальное было бы слабее. Каши было ровно столько, чтобы человек четыре часа не отвлекался на глупости, и я съел все. Приказы Деда обжалованию не подлежали, а этот к тому же был вкусный.

Из кухни тянуло тестом: воскресная малая плита стояла заряженной на завтра, на две программы. Если бы столовая принимала заявки на сны, заявки шли бы с перевыполнением. Я пожелал заочно удачи завтрашним первогодкам, которым в казенном месте выдадут домашнее, и они не сразу поймут, что с ними произошло.

В нычке все стояло так, как я оставил вечером. Питбой снялся с зарядки полный; новый контур молчал по всем документам, включая теорию Ходана. Я повесил питбой под куртку вместе с буфером, на штатное место у сердца, и он устроился там привычно, как устраивается инструмент в обжитом кармане.

На люке, ниже задрайки, держался мой ярлык, подклеенный по углам уже не раз, со следами всех моих трех лет: квартальные отметки карандашом, начатые еще на первом курсе, когда мне казалось важным вести учет всему, что живет. Помещение живет, аренда продлена, претензий нет. Я достал карандаш и поставил двенадцатую. Ряд вышел ровный, как забор. Я посмотрел на него чуть дольше, чем того требует отметка. Учет, если вести его честно, рано или поздно становится биографией.

Потом я окинул хозяйство взглядом, все разом: верстак, ящик с двумя ручками внутри и третьей снаружи, войлок, тень от фермы в окошке под потолком. Это не было прощанием. Я уходил на четыре часа и вечером собирался ужинать. Но у некоторых взглядов есть привычка запоминать все подряд, впрок, не спрашивая, зачем. Я не мешал.

Дорога к шлюзу развозки субботним утром была пустая и прямая. Навстречу прошли двое первогодков со свежей осанкой, при полном параде, с таким запасом энтузиазма на лицах, что его хватило бы на разгрузку баржи. Они шли смотреть расписание, которого еще не вывесили. Я в их годы делал то же самое и с тем же результатом. Дорога не спрашивала, что у меня в карманах и который у меня курс. Дорогу интересовало направление, а направление у меня сегодня было лучшее из возможных.

Расписания на доске у учебной части, мимо которой шла дорога, действительно не было. Зато висела свежая строка: о формировании выпускного листа четвертого курса. Я задержался на ней на один такт. Выпускной лист: весь следующий год туда будут вписывать, с чем мы отсюда выйдем. Сто сорок один я закрыл. Следующий адрес висел здесь, казенным шрифтом, и адресовался всем сразу. Строка могла подождать до вечера, до завтра, до зимы. У меня были дела поважнее приказов: меня ждал буксир.

У доски стояли двое второкурсников и смотрели на меня тем взглядом, который я знал в лицо: «тот самый, который». Что именно «который», я уточнять не стал. За три года про меня наврали много и разного, но рассказчик сам выбирает, в какую сторону врать, а мои рассказчики, судя по этим взглядам, врали в правильную сторону. Я не возражал. Пусть работают.

Развозка ушла в шесть сорок. Борттехник вписал мой вес не спрашивая, потому что за три года выучил его точнее, чем я, и через сорок минут я стоял на бетоне.

Доки в субботу работали вполсилы, и это было видно по звуку: будний док гремит слитно, как один большой цех, а субботний распадается на отдельные честные звуки, и каждый можно опознать. Лебедка второго причала. Продувка у заправщиков. Чей-то молоток, неторопливый, по выходному тарифу. У ворот меняли смену: заступающие шли с лицами людей, которым достался спокойный день, а сдающие с лицами людей, которые в этом сомневались до последней минуты и теперь наслаждались опровержением.

У весовой мне махнул знакомый приемщик. Не по делу: у меня не было для него груза, у него для меня бумаги. Просто махнул, как машут человеку, который ходит этим маршрутом третий год и стал его частью. Я махнул в ответ. За три лета я выяснил опытным путем, что в доках так здороваются с воротами, с краном и с теми, кого перестали замечать как постороннего. Меня перестали замечать давно, и я считал это своим главным званием по этому ведомству. Титул у меня, правда, уже был, но тот выдали за вежливость, а это звание выдается только явочным порядком и не отбирается никогда.

В конторе дока мне выдали накладную и маршрутный лист. Груз: контейнер химических реактивов, второй класс, пломбы по всем углам, сопроводительная на полторы страницы. Реактивы ехали как арестанты: под конвоем печатей, с описью примет и строгим запретом на общение с огнем. Я расписался за конвой и пообещал содержать строго.

Румб выдал выписку без секунды.

Я ждал ее по привычке, эту лишнюю секунду, которой он взвешивал рейс и меня заодно. Секунды не было. Лист лег на стойку сразу, ровно, заполненный его почерком до последней графы. За два года я выучил язык секунд Румба настолько, что отсутствие секунды читалось не хуже самой секунды: страховка не требуется, рейс как рейс, лети. Мы наговорили с ним за два года суммарно на полстраницы, и это была самая содержательная полстраница во всем моем здешнем документообороте.

Т-19 стоял у дальнего причала и был виден издалека, потому что не старался быть видным.