Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Рассеивались по Парижу и дворяне, состоявшие на военной службе. Это неудивительно, учитывая их многочисленность, разнообразие происхождения и уровней дохода. Соискатели офицерских должностей, офицеры, находившиеся в продолжительном отпуске, и вербовщики часто селились в меблированных комнатах в квартале Сент-Андре-дез-Ар возле моста Сен-Мишель, но на самом деле их можно было найти повсюду, кроме разве что Сент-Антуанского предместья. Младшие сыновья судейских и финансистов долго не покидали родительских гнезд, ожидая, когда от матери или дядюшки-холостяка им достанется какое-нибудь наследство — дом или лавка в одном из старых кварталов. Отпрыски провинциальных дворян, женившиеся на дочерях парижских буржуа, временно жили с родителями своих жен. Высшее «дворянство шпаги» — герцоги и пэры — селилось либо в кварталах Монмартра и Пале-Руаяля, либо в Сен-Жерменском предместье.

Подавляющее большинство парижан принадлежало к третьему сословию, единственным объединяющим признаком которого было поголовное обложение прямым налогом — тальей. Если не брать в расчет самые верхние эшелоны этого сословия, которые по уровню состояний, доходов и по образу жизни мало отличалась от привилегированной знати, то его можно было бы условно разделить две большие группы — «буржуа» и «народ». Однако обращаться с этими терминами следует осторожно: их семантическое и эмоциональное наполнение неоднозначно, не говоря о том, что над нами неизбежно довлеют их сегодняшние значения и смыслы.

В первичном смысле слово «буржуа» («гражданин города») можно применять ко всем парижанам независимо от их сословной принадлежности. Статус парижского буржуа был определен еще в XIII столетии ордонансом Филиппа Красивого: достаточно было «заявить о своем намерении», выбрать столицу в качестве места основного проживания, обзавестись жильем (собственным или съемным), получить от приходского священника свидетельство о регулярном посещении мессы, начать платить местные налоги и прожить в Париже один год и один день. В прочих смыслах слово «буржуа» могло обозначать богатого, но незнатного рантье или просто состоятельного горожанина в его противопоставлении мелкому городскому люду. Но оно могло также обозначать любого горожанина-работодателя в его противопоставлении наемному рабочему, даже если речь шла о едва сводящем концы с концами владельце жалкой лавчонки и его единственной служанке.

В повседневном обиходе Парижа словом «буржуа» обычно назывались люди, не принадлежавшие к благородному сословию, оставившие свою профессиональную деятельность и жившие на ренту — продавшие свои должности мелкие чиновники, обеспеченные вдовы, удалившиеся от дел торговцы… Многие из них систематически прирабатывали ростовщичеством: одни одалживали деньги знатным особам под высокие проценты; другие ссужали под залог небольшие суммы скромной клиентуре — водоносам, сапожникам, лакеям, модисткам. Процветание этих праздных буржуа подвергало серьезному испытанию ту решимость, с которой городские ремесленники и торговцы трудились, чтобы обеспечить достойную жизнь своим семьям. Хотя разница в доходах была невелика, и обитали они в одной и той же социокультурной среде, между этими двумя типами парижских буржуа существовало явное противоречие: одни исповедовали праздность, другие трудились.

Несомненным украшением третьего сословия были люди, наделенные различными «талантами», — писатели, художники, ученые, адвокаты, врачи. В Париже их было множество, как «местных» так и приехавших из провинции, но пробиваться в жизни всем приходилось с трудом: одного таланта не хватало, требовались энергия, инициативность и, конечно, немалые средства. Не случайно философ и медик Жюльен Офре де Ламетри рекомендовал начинающим врачам получше обставлять свои кабинеты, чтобы иметь основание поднять плату за консультации: «В Париже, чтобы нажить состояние, нужно вначале разориться». Следовать этим советам могли далеко не все. К тому же попытки поскорее разбогатеть не всегда заканчивались успехом. Мадам Ролан, сыгравшая выдающуюся роль в годы Французской революции, полагала, что ее отцу-гравёру следовало бы довольствоваться своим ремеслом, ведь его мастерская на острове Сите, где кроме хозяина трудились еще трое подмастерьев, была вполне успешной. Но он захотел побыстрее разбогатеть, рискнул заняться более доходным делом — сначала росписью по эмали, затем торговлей драгоценностями — и прогорел. Еще больше рисковали те буржуа, которые, подражая аристократам, отваживались строить себе в столице дома. Перед этим искушением не устоял известный позолотчик и чеканщик Пьер Гутьер, получавший заказы от виднейших вельмож и самого королевского двора: он совершенно разорился в 1788 г., не сумев расплатиться за строительные материалы и обширный участок земли, купленный им в предместье Сен-Мартен.

Где же проходила граница, отделявшая буржуазию от «народа»? В статье «Народ», написанной для «Энциклопедии», Луи де Жокур утверждал, что это понятие с трудом поддается определению, поскольку суждения о нем зависят от «места, времени и природы власти». Во второй половине XVIII в. слово «народ» имело во Франции два значения. В первом случае его синонимом являлся термин «граждане». Во втором оно приобретало явно отрицательный оттенок и обозначало не трудящиеся классы, а низы общества. Некоторые современные историки, например Даниель Рош, проводят четкое различие между народом, который участвовал в производительных усилиях общества, и всегда готовой к бунту толпой, составлявшей «низкий» социальный фон Просвещения. К последней категории Рош относит паразитирующую городскую чернь и плебеев-иммигрантов.

Того же мнения, в сущности, придерживалась и парижская полиция той эпохи. Майор Жан Франсуа де Бар не сомневался, что рабочие мануфактур, ремесленники и другие парижские труженики заинтересованы в поддержании порядка не меньше, чем добропорядочные буржуа. Главная опасность, главный источник социального беспокойства в столице — маргиналы. Обращаясь к министру Мальзербу в 1775 г., Бар писал: «Третий и последний класс состоит из бродяг, безработных, праздношатающихся и подозрительных типов, вынужденных оставить свои провинции и нашедших убежище в Париже, где они рассчитывают пользоваться полнейшей безнаказанностью, и, наконец, из тех людей, которых повсюду называют отребьем общества». Поток рабочей силы из провинции порождал глухую вражду «настоящих парижан» к «чужакам». Так, Мерсье утверждал, что «любезные обитатели берегов Сены» не имеют ничего общего с жителями предместья Сен-Марсо, впадающими в конвульсии у могилы диакона Париса на кладбище Сен-Медар: писатель всерьез подозревал последних в особой предрасположенности к мятежам и проявлениям фанатизма.