Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Условия содержания в государственных тюрьмах напрямую зависели от толщины кошелька. Если узник был беден или семья отказывалась поддерживать его материально, бедняге приходилось спать на соломе и есть скудный «хлеб короля». В то же время состоятельные заключенные, жившие в тюрьме на собственный счет, в XVIII в. ни в чем себе не отказывали: они по своему усмотрению меблировали и устилали коврами свои «узилища», держали слуг, заказывали изысканную еду, принимали гостей. Даже Латюд, человек далеко не богатый, сетовал в своих мемуарах, что пулярки, которые подавались ему на обед, были недостаточно жирны. Что уж говорить о знати! Кардинал де Роан, заключенный в Бастилию за причастность к «афере с ожерельем», сумел устроить в своей камере званый ужин на 20 персон.

Луи Рене Антуан де Роан-Гемене (1734–1803), друг Бюффона и Д’Аламбера, избранный в двадцатисемилетнем возрасте во Французскую академию, стал к 45 годам кардиналом и главным прелатом Франции, ведя при этом рассеянную жизнь, полную «галантных» приключений. Еще в 1772 г., будучи посланником в Вене, он шокировал своим поведением императрицу Марию Терезию и распространял сплетни о ее дочери Марии Антуанетте, супруге дофина, будущего Людовика XVI. Став королевой Франции, та выказывала Роану презрение, хотя он всячески искал ее внимания. В 1783 г. его преосвященство попался на удочку ловкой авантюристки: некая графиня Ламотт убедила Роана, что является подругой королевы и может помочь ему добиться ее благосклонности. В доказательство она устроила кардиналу ночное свидание с «Марией Антуанеттой» в саду Версаля. Роль королевы, пообещавшей кардиналу свою милость, сыграла в этом спектакле молоденькая модистка. Легковерный Роан проглотил наживку. Тогда Ламотт обратилась к нему с просьбой помочь стесненной в средствах Марии Антуанетте приобрести драгоценное колье. В январе 1785 г. кардинал неосмотрительно поставил свою подпись на договоре о покупке, и ожерелье стоимостью 1 млн 600 тысяч ливров перекочевало в карман мошенницы, которая тут же начала распродавать бриллианты. История с ожерельем получила огласку. Уязвленная тем, что ее имя фигурировало в деле о мошенничестве, Мария Антуанетта потребовала судебного расследования. Роан был схвачен и препровожден в Бастилию. Туда же по навету Ламотт отправился и граф Калиостро, не имевший вообще никакого отношения к этой афере. «Королева невиновна, и для того чтобы общественное мнение признало ее невиновность, она выбрала судьей Парламент. Именно поэтому все стали считать королеву виновной», — проницательно заметил позднее Наполеон. Действительно, скандальная «афера с колье» подорвала и без того непрочную репутацию Марии Антуанетты. 31 мая 1786 г. Парижский парламент полностью оправдал Роана, Калиостро и даже модистку. Виновной признали только Ламот: ее приговорили к наказанию плетьми, клеймению и пожизненному заточению в Сальпетриер, но в глазах общества она осталась безвинной жертвой развратной и коварной королевы и вскоре ей помогли убежать. Король выслал Роана из Парижа в аббатство Шез-Дьё в Оверни, но вскоре тот вернулся в столицу, стал депутатом Генеральных штатов, в начале революции принял участие в работе Учредительного собрания и успел благоразумно эмигрировать до того, как на Гревской площади заработала гильотина.

В государственных тюрьмах обычно было немного узников и содержались они там, как правило, по одному, редко — по двое. Несмотря на мрачную репутацию Бастилии, подкрепленную кровавыми событиями революции, число заключенных там вообще никогда не превышало сорока человек, а 14 июля 1789 г. в ней находились всего семеро узников, при том что гарнизон крепости состоял из 110 человек. Самым старым из них был некто Тавернье — полубезумец, осужденный в связи с покушением Дамьена на Людовика XV в 1757 г. Еще четверо сидели за подделку документов, а двое — граф Уайт де Мальвиль и граф де Солаж — были попросту душевнобольными: за решетку их упекли родственники, не желавшие возиться с помешанными. Поначалу оба содержались в донжоне Венсеннского замка, где с 1778 г. находился также скандально знаменитый нарушитель норм нравственности маркиз де Сад, но в 1784 г. генеральный контролер финансов Неккер закрыл донжон в целях экономии казенных средств, и всех троих перевели в Бастилию (за десять дней до начала революции де Сада увезли оттуда в Шарантон, место заключения умалишенных). Из тех же соображений экономии Неккер собирался закрыть и Бастилию. В итоге после взятия крепости трое из семи «освобожденных» также были препровождены в Шарантон.

В отличие от Бастилии и Венсеннского замка, прочие парижские тюрьмы обычно были набиты до отказа. Городская тюрьма в Большом Шатле состояла из полутора десятков огромных «многоместных» камер разного класса. Те, что находились в верхнем ярусе, считались относительно комфортабельными, и содержание там обходилось узникам дороже. Зато в промозглые карцеры подземного яруса, носившие выразительные имена — Фосс (яма), Гурден (бутылка), Пюи (колодец) и Ублиет (место забвения), — свет и свежий воздух почти не проникали. В ведении городских властей находилась также тюрьма в Малом Шатле, но во второй половине столетия ее почти не использовали, и в 1782 г. она была разрушена при благоустройстве набережной.

До 1780 г. на правом берегу Сены, между набережной Межисри и улицей Сен-Жермен-л’Оксерруа, действовала небольшая тюрьма Фор-л’Эвек — туда сажали неплатежеспособных должников. Эта категория заключенных была довольно многочисленной, и, чтобы облегчить бремя казенных затрат, в 1785 г. Парижский парламент обязал кредиторов, добившихся ареста своих неплательщиков, выкладывать ежемесячно по 12 ливров на содержание тех, кого они упекли за решетку. Знаток старого Парижа Жак Иллере писал, что Фор-л’Эвек служил также местом заключения для актеров, нарушивших контракт (например, отказавшихся от участия в уже объявленном спектакле) или выказавших неуважение к публике. Действительно, узниками этой тюрьмы бывали такие театральные звезды, как любимец Вольтера Лекен, знаменитая трагическая актриса мадмуазель Клерон, Катрин Ле Мор, Одино и другие. Условия содержания заключенных Иллере считал вполне сносными: актерам якобы даже позволялось устраивать там приемы и музыкальные вечера. По другим сведениям, там было ужасно тесно: на 300 квадратных метрах ютились иногда до пяти сотен заключенных, что и заставило власти перевести тюрьму в новое здание. С этой целью у семейства герцогов Ла Форс был выкуплен особняк, стоявший на пересечении улицы Паве с улицей Сицилийского короля. После переоборудования здания там в 1780 г. открылась большая тюрьма — Гранд-Форс, а через пять лет рядом появилось узилище поменьше — Птит-Форс, куда были перевезены уличные девки, содержавшиеся ранее в подлежавшей сносу тюрьме приората Сен-Мартен-де-Шан.

Местом заключения военных служила тюрьма аббатства Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу Сены. Осужденные на каторжные работы дожидались своей отправки в Брест, Тулон или Марсель в казематах замка Турнель на одноименной набережной. Во Дворце правосудия, располагавшемся на острове Сите, действовала тюрьма Консьержери — там дожидались приговора те, чьи дела дошли до суда. Место это уже тогда было весьма мрачным, но поистине страшной репутацией наградила Консьержери только Французская революция.

Особую роль в системе парижских тюрем играла Общая больница. К концу XVIII в. во Франции насчитывалось полторы сотни подобных заведений, служивших, вопреки названию, не лечебницами (хотя медицинский персонал там имелся), а исправительными домами и местами изоляции самых обездоленных правонарушителей. Парижская Общая больница была старейшим из них: указ о создании учреждения, которое должно было «препятствовать распространению нищенства», Людовик XIV подписал в 1656 г. Помимо нищих и бродяг население Общей больницы пополнялось ворами, хулиганами, уличными женщинами и проч. Большинство из них попадали за решетку по решению полиции, минуя суд, и оставались там до тех пор, пока администрация госпиталя или полицейские власти не считали их «достаточно наказанными». В Общей больнице содержались также душевнобольные, эпилептики и лица, страдавшие кожными и венерическими заболеваниями. Последних изолировали от остальных заключенных и третировали особенно сурово, поскольку в обществе бытовало убеждение, что подобные болезни всегда являются следствием развратного образа жизни: для начала венериков жестоко били плетьми, а затем пользовали ядовитыми ртутными мазями, которые больше калечили людей, чем лечили.