Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Комплекс Общей больницы вмещал в себя до 12 тыс. человек и состоял из нескольких специализированных тюрем: Бисетр предназначался для взрослых мужчин, причем явные или предполагаемые нарушители закона содержались вперемешку с тихими сумасшедшими и эпилептиками. В Сальпетриер помещали женщин, в Питье — малолетних детей, в Сципион — кормилиц и грудных младенцев, в Сюрте — буйнопомешанных (именно там в 1770 г. некий Гийере изобрел смирительную рубашку) и наиболее опасных преступников, в Коррексьон — молодых людей, которых в целях исправления нравов сажали за решетку их собственные родители.

Условия содержания заключенных в Общей больнице были ужасающими: в огромных камерах, вмещавших по 70–80 человек, царила антисанитария (отдельные или маломестные помещения выделялись лишь тем, кто попадал туда по «письму с королевской печатью» или платил за свое содержание). Индивидуальных кроватей не было — топчаны служили сразу троим — шестерым. Питание было предельно скудным. Широко применялись телесные наказания. Трудоспособных заключенных выводили на принудительные работы, хотя во второй половине XVIII в. мастерские при Общей больнице пришли в упадок. Среди узников время от времени вспыхивали бунты, и стражники тут же сажали провинившихся на цепь в подземных карцерах. В то же время заведение было достаточно открытым: администрация позволяла любопытным посещать его за особую плату. После такой «экскурсии» граф Мирабо с возмущением писал: «Как все прочие, я знал, конечно, что Бисетр является одновременно и больницей, и тюрьмой. Но я не подозревал, что эта больница построена только для того, чтобы порождать болезни, а тюрьма — чтобы производить преступников».

Несмотря на мрачную репутацию Общей больницы, находились люди, которые отправлялись туда по доброй воле: Бисетр и Сальпетриер предоставляли кров инвалидам, одиноким старикам, перешагнувшим 70-летний рубеж, а порой и детям-сиротам. Предъявив администрации свидетельство о своем добронравии, эти несчастные могли рассчитывать на бесплатное проживание, одежду (нательная рубашка менялась еженедельно, постель — раз в месяц; кроме того, выдавались верхняя одежда, шерстяной колпак и деревянные сабо) и питание. Впрочем, паек для тех, кого принимали на казенный кошт, был ничтожным — похлебка и хлеб. Те же, кто был в состоянии оплачивать свое содержание (в 1758 г. ежегодный пансион в Сальпетриер обходился примерно в 100 ливров), питались немного сытнее. Пищу обитателям Общей больницы раздавали один раз в сутки. Детей, оказавшихся в стенах этого заведения, администрация пыталась обучать грамоте и катехизису. Функции исправительных тюрем и приютов выполняли также больницы Шарантон и Сен-Лазар, хотя они оставались при этом лечебными заведениями. Условия жизни там были помягче, а потому пансион стоил чуть дороже. Еще дороже обходилось пребывание в частных тюрьмах — были в Париже и такие. В 1780 г. заключение у Бардо на улице Нёв-Сент-Женевьев стоило 450 ливров в год, у Массе в Ла Виллет — 800 ливров.

Тюрьмы и больницы не справлялись с огромной массой нищих и бродяг, которых законы королевства требовали изолировать от «здоровой» части общества. Поэтому с 1767 г. во всех частях Франции стали открываться дома призрения (dépôt de mendicité). Появились они и в Париже. Условия содержания в них тоже были тяжелыми: на одном соломенном матрасе спали по трое-четверо; расход на питание заключенного не превышал пяти су в день; никакого мяса, бульона или вина заключенным не полагалось — дневной рацион включал четыре унции овощей (около 120 г), две унции риса и полтора ливра хлеба (около 700 г), причем власти подчеркивали, что хлеб для нищих должен быть «хуже солдатского»: «Опасно ставить на равную доску граждан, составляющих славу государства, и тех граждан, которые являются позором государства». Здоровых узников принуждали к работе в различных мастерских.

В 1767–1777 гг. принудительному заключению в домах призрения подверглись около 80 тыс. человек по всему королевству, но число бродяг и нищих во Франции не убывало. В 1777 г. Людовик XVI признавался: «Я глубоко уязвлен огромным количеством нищих, которыми заполнены улицы Парижа и Версаля <…>. Здоровым — работа, инвалидам — больницы, всем тем, кто противится благодеяниям закона — исправительные дома».

7. Париж строится и благоустраивается

В середине XVIII в. французская «культурная модель» доминировала на континенте, а за Парижем прочно закрепилась роль всеевропейской «столицы Просвещения». Однако внешний облик этой столицы во многих своих чертах еще оставался средневековым. Исторический центр Парижа являл собой лабиринт узких, извилистых улочек, а в окраинных кварталах зеленели огороды, фруктовые сады и виноградники. Открытые сточные канавы распространяли по городу вонь нечистот. В дождь нависавшие над улицами желоба-«гаргульи» обрушивали на головы прохожих тяжелые струи воды, а по улицам неслись такие мощные потоки, что предприимчивые жители Оверни, наезжавшие в столицу на заработки, освоили особый промысел: они устраивали деревянные мостки через ручьи и брали плату с тех, кто не хотел мочить башмаки. Тротуаров не было — прохожие жались к стенам домов, чтобы не попасть под копыта лошадей и под колеса телег. А по вечерам им приходилось нанимать фонарщика-провожатого, чтобы не плутать в темноте. Торговцы скотом через весь город гнали стада к расположенным в самом центре бойням, и кровь разделываемых туш стекала в уличные канавы, а над крышами французской столицы разносился то рев быков, то поросячий визг…

Многое в повседневной жизни Парижа смущало или даже оскорбляло современников. Но есть ли на свете идеальные людские поселения? И как сделать город, формировавшийся на протяжении многих веков, сохранивший в себе черты этих эпох, более комфортным и рациональным? Разве что стереть его с лица земли и выстроить на освободившемся месте новый. Не случайно Гийот утверждал, что «правильно устроенными» могут быть лишь те города, которые пережили большие пожары. Его современники прекрасно понимали, что имелось в виду: в 1666 г. грандиозный пожар уничтожил почти половину английской столицы, но она в буквальном смысле слова возродилась из пепла. Жокур с восхищением писал в «Энциклопедии»: «Всего через три года удивленная Европа увидела Лондон отстроенным, еще более прекрасным, более стройным и более удобным, чем прежде». Вольтер противопоставлял помолодевший Лондон Парижу, который нес на себе глубокий отпечаток «варварской готики». «Готической» называл французскую столицу и маркиз де Люше, автор уже упоминавшегося «Парижа в миниатюре».

Мысль о том, что Париж нуждается в переменах, разделяли многие. Прежде всего столицу надо было сделать более просторной, проложить широкие улицы, обеспечить свободный проезд. Марк Антуан Ложье, автор «Очерка об архитектуре» (1753), предлагал пожертвовать ради этой цели всеми памятниками старины, сохранив лишь коллеж Четырех наций, площадь Побед, колоннаду Лувра и церкви Сен-Жерве и Сент-Эсташ. Архитектор Пьер Патт ценил живописность старых парижских кварталов больше. Он считал, что при совершенствовании городских коммуникаций можно ограничиться выборочными расчистками, и в 1765 г. предложил вычертить план Парижа, где были бы отмечены здания, подлежащие сносу. Но средств на реализацию этого проекта в городской казне не хватило, и улица Ла Арп (Арфы) в Латинском квартале осталась такой же кривой, как и прежде, хотя на рисунках Патта она пролегала примерно там, где сейчас проходит бульвар Сен-Мишель.