Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Проблему простейшей канализации Париж решил лишь во второй половине XIX в.

Как уже говорилось, нижний этаж городского дома считался нежилым и обычно был занят ремесленной мастерской, лавкой или трактиром, хотя иногда в задней комнате выгораживался угол для слуги, который одновременно выполнял функции портье. Отсчет «настоящих» этажей во Франции всегда начинался и до сих пор начинается с нашего второго — именно он считался первым. На этом первом, а также на втором этаже (который у нас бы назывался третьим) размещалось жилище хозяев или их главных квартиросъемщиков. Как правило, эти этажи не делились на части и если сдавались внаем, то целиком. Артур Юнг отметил в своем дневнике в 1787 г.: «Жилища даже вполовину не столь хороши, как лондонские, и притом значительно дороже. Если вы не нанимаете целую анфиладу комнат, вам скорее всего придется лезть на третий, четвертый или пятый этаж». Действительно, верх дома — от третьего этажа до мансарды — дробился на маленькие квартирки, которые заселялись небогатым людом. По подсчетам аббата Экспийи, в 1760 г. обычный дом в среднем вмещал 23–24 обитателя. К концу столетия эта цифра поднялась до 28–30, а в некоторых кварталах столицы населенность была еще плотнее: на острове Сите под одной крышей иногда умещались до 40–50 человек! Разумеется, по-настоящему богатые люди в таких домах не селились — они занимали особняки. Но обеспеченные буржуа, хозяева мастерских, торговцы, обитавшие в нижних этажах, часто соседствовали с поденщиками, подмастерьями и слугами, ютившимися выше.

Даниель Рош в своей книге «Народ Парижа» выделяет среди обитателей этих человеческих ульев несколько групп: собственники домов; их главные арендаторы, снимавшие весь дом целиком или большую его часть; съемщики отдельных квартир или комнат, субарендаторы, нанимавшие жилье не у хозяев, а у главных арендаторов; лица, проживавшие на положении пансионеров, то есть не только нанимавшие угол, но и столовавшиеся в семье хозяев; лица, проживавшие «бесплатно» — как правило, в эту категорию входили холостые слуги хозяев дома («бесплатное проживание» снижало размер оплаты их труда); наконец, те, кто жил двумя домами — обычно это были женатые слуги или подмастерья, которые не могли взять свою семью под крышу хозяина, но и сами не переселялись из его дома. Случалось, оба супруга работали у одного хозяина, например, в качестве слуги и кухарки, жили в его доме, но снимали комнату поблизости, чтобы устроить там своих детей.

В начале столетия наем в столице двухкомнатной квартиры площадью 50–60 м² в среднем обходился в 60 ливров в год, а однокомнатной — около 35 ливров, что составляло примерно 18 % годового заработка парижского подмастерья. К 1780 г. стоимость такого жилья выросла соответственно до 160 и 80 ливров (26 % годового дохода), хотя, конечно, многое зависело от уровня комфорта и месторасположения дома — ближе к окраинам столицы квартиры стоили дешевле.

Мерсье утверждал, что рынок съемных квартир в Париже был велик: «За тридцать лет построено более тысячи новых домов, и более восьми тысяч квартир пустуют. Повышенным спросом пользуются только маленькие помещения». В то же время многие горожане не могли оплачивать даже скромный угол. «В предместьях три-четыре тысячи семей вообще не платят за квартиру в положенные сроки, каждые три месяца они перетаскивают с одного чердака на другой свои жалкие пожитки, <…> оставляя предыдущему хозяину что-нибудь из своей мебели в качестве платы». Каждые три месяца — потому что плату вносили обычно четыре раза в год: на Пасху, на день Св. Иоанна, на день Св. Ремигия (Сен-Реми) и на Рождество.

Качество жилья не всегда говорило о личном достатке. Поденщик Жак Луи Гэ, оставивший после своей смерти всего лишь 400 ливров и множество долгов, снимал на улице Фобур-Сент-Оноре большую двухкомнатную квартиру и мансарду за огромные деньги — 200 ливров в год. Впрочем, у него была большая семья. А холостяк Жан Шодерон, которого нельзя отнести к категории бедняков, поскольку он сумел накопить к старости 9 тыс. ливров, довольствовался комнаткой под самой крышей, стоившей всего 36 ливров в год. 35–40 ливров — это нижняя планка жилья для бедноты, дешевле найти угол в столице было трудно. Но уже 150 ливров являлись верхней планкой, и мало кто из парижан, зарабатывавших на жизнь ручным трудом или находившихся в услужении, мог через нее перепрыгнуть. Квартиры стоимостью от 150 до 500 ливров в год, состоявшие из трех, четырех комнат и более — это жилье людей состоятельных, имевших серьезные накопления. А с жилья за 500 ливров в год начинался мир людей по-настоящему богатых.

Итак, значительная часть парижан — прежде всего рабочий люд и многочисленная армия слуг — обитала в очень небольших квартирах. Если жилище состояло более чем из одного помещения, их функции постепенно разделялись: одна комната служила спальней и «залом», где принимали гостей или посетителей, другая — местом трапезы или комнатой для работы. Однако даже во второй половине XVIII в. менее 45 % парижских квартир имели подобную специализацию помещений; «спальня» и «кухня» в строгом смысле слова, не говоря уже обо всем остальном, оставались привилегией, доступной немногим.

Впрочем, уровень общего комфорта постепенно рос даже в этой тесноте. В XVIII в. большинство парижан уже спали на настоящих кроватях — с деревянными каркасами, матрасами и одеялами, иногда — с подушками, и обязательно — с длинными подголовными валиками-«траверсанами». Качество постельных принадлежностей, разумеется, соответствовало достатку семьи: у одних матрасы набивались шерстью, а подушки — пером, у других — соломой; одни спали под шерстяными одеялами, другие — под лоскутными. Напольные циновки и тюфяки оставались в ходу только у самых бедных и многодетных семей или использовались, чтобы приютить на пару ночей приехавшего из провинции родственника. Индивидуальные кровати все же были редкостью — обычно спали по двое-трое, хотя встречались и счастливые исключения. В 1785 г. семейство Луи Маршана рабочего одной из мануфактур с улицы Фобур-Сент-Антуан, состоявшее всего из четырех человек и занимавшее две комнаты, имело две большие кровати шириной 4,5 пье, одну узкую в 3 пье (около 1 м) и вдобавок ко всему — старый топчан. Но чаще случалось, что кровать была одна и родители укладывали детей на ночь рядом с собой. Так поступали, например, поденщик Луи Буке и его жена, жившие с пятью детьми на улице Мортельри — им приходилось спать всемером. Но даже в таких случаях люди все-таки проводили ночь на кроватях, а не на полу. Конечно, у простолюдинов над кроватью редко стоял балдахин, но по возможности ложе, особенно супружеское, все же окружалось занавесями, чтобы выгородить в тесном мирке семьи хотя бы небольшое частное пространство, а заодно сделать его более теплым. Кровать — главный символ домашнего уюта — непременно фигурировала во всех имущественных документах того времени и обычно являлась самым дорогим предметом меблировки: обитатели многоквартирных домов готовы были выложить за такую покупку от 20 до 100 ливров, в зависимости от уровня доходов.

Другой символ домашнего уюта — камин. В XVIII столетии он украшал и обогревал почти все жилые помещения парижан. Камины топились хворостом, щепками, дровами, иногда древесным углем. Каменный уголь давал больше тепла, но к нему относились с недоверием: маслянистая копоть и сернистый запах подпитывали суеверные представления о «дьявольском огне». Торф тоже почти не пользовался спросом, зато потребление дров постоянно росло. Еще в 1725 г. один из чиновников королевской службы вод и лесов отмечал: простолюдины теперь «обогреваются гораздо больше, чем это делали наши отцы; те, по крайней мере, не заботились о том, какие именно дрова они жгут, <…> а сейчас даже самый простой горожанин кладет в свой камин только новую древесину — дрова, нарубленные из живого дерева, поскольку такой огонь горячее и дает больше тепла». В течение столетия комнатные отопительные устройства совершенствовались: каминная полка опускалась все ниже, сам очаг уменьшался в размерах, каминные трубы становились все более изогнутыми — такие печки потребляли меньше дров и лучше прогревали комнату.