Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

В середине столетия власти начали задумываться о реформе больничного дела, однако по-настоящему остро вопрос встал лишь после 1772 г., когда очередной пожар повредил Отель-Дьё. В 1777 г. по указанию правительства Академия наук сформировала специальную «Комиссию по делам больниц» во главе с директором королевского Медицинского общества Жозефом Мари Франсуа де Лассоном. В нее, помимо трех членов Королевского совета и двух представителей духовенства, вошли ученые, обладавшие навыками применения математических расчетов для изучения социальных проблем (такие как Лавуазье, Лаплас и Кондорсе), и несколько известных медиков, в их числе Тенон. Комиссия принялась собирать статистические данные заказывать чертежи, проводить опросы. На основании этих материалов она подготовила сводные таблицы, в которых размеры городов сравнивались с возможностями больниц; численность больных сопоставлялась с численностью медицинского персонала; подсчитывалось число коек; выяснялся объем воздуха и расход воды на каждого пациента. Все эти данные соотносились с главным показателем эффективности лечебных заведений — уровнем смертности в больницах. Таким образом, выяснение медицинских потребностей шло сразу на трех уровнях: на уровне потребностей города в лечебных заведениях; на уровне потребностей больницы в оптимальных условиях для проведения лечения; и наконец, на уровне гигиенических потребностей пациента. И хотя в комиссии не было ни одного архитектора, результатом ее работы стал план строительства больниц для Парижа и разработка норм больничной архитектуры.

Первый отчет комиссии был посвящен нуждам столицы: ученые пришли к выводу, что Парижу требовалось 4800 больничных коек, то есть четыре лечебных заведения (каждое на 1200 мест), которые следовало расположить в ключевых точках на окраинах города. Второй отчет касался архитектурного типа лечебного заведения: комиссия предложила размещать больницы не в массивных зданиях, как это делалось раньше, а в небольших отдельных павильонах. При этом она руководствовалась тремя важными принципами: необходимостью изолировать больных и предотвратить распространение инфекций (отдельные павильоны, специализированные палаты, индивидуальные кровати); необходимостью обеспечить медицинскому персоналу хороший обзор в палатах (расстановка кроватей перпендикулярно стенам, освобождение проходов между ними); соблюдение принципа достаточности и норм приличия (этому были посвящены расчеты плотности заполнения палат и циркуляции потоков больных). «Лечебная машина», как называл больницу будущего Тенон, представляла собой пространственное решение социальной проблемы, найденное рациональным путем.

Однако дальше отчетов дело не двинулось. Конкретные предложения по генеральной реконструкции больницы Отель-Дьё противоречили друг другу. Одни настаивали на том, чтобы больницу отодвинули от реки и от густонаселенных кварталов — например, на равнину Гренель. Другие предлагали передвинуть ее вниз по течению реки, чтобы Сена уносила миазмы, не ставя под угрозу здоровье парижан. Третьи говорили о том, что ее надо переселить с острова Сите на Лебединый остров. В 1785 г. архитектор Бернар Пойе разработал для нового комплекса проект гигантского здания-ротонды, разделенного на шестнадцать отсеков.

Но время мегаломанских проектов прошло. В противовес больнице Отель-Дьё с ее тремя тысячами коек в 1778–1784 гг. в Париже появились восемь новых частных лечебных заведений, которые были рассчитаны на небольшое число больных (не более 120 человек) и предпочитали называться не больницами, а приютами. Пример подала чета Неккеров, основавшая в старом бенедектинском монастыре первое учреждение такого рода. Следом возникли приюты Сен-Сюльпис, Сент-Андре-дез-Ар, Сен-Жак-дю-О-Па, Вожирар (для венерических больных), Сен-Мерри, Руль и «Королевский дом здоровья» в Монруже. Сюда же можно отнести и заведение аббата л’Эпе для глухонемых, которому Людовик XVI отдал здание, ранее занимаемое целестинцами. Вообще большинство этих приютов разместились именно в стенах бывших религиозных конгрегаций — только Сен-Жак, Руль и Монруж обзавелись новыми, специально построенными для них зданиями.

9. Парижане у себя дома

Каждый, кто собирался строить в Париже собственный дом, должен был испрашивать разрешение городского Бюро финансов, а по завершении строительства — извещать чиновников службы дорожного надзора, чтобы те произвели осмотр постройки и убедились, что она вписывается в общую линию улицы, не загромождает ее и не нарушает предписанных норм. В XVIII столетии городские жилища строились по канонам, установившимся еще в годы царствования Людовика XIV. В большинстве домов имелся сводчатый подвал. Над ним в наземном этаже симметрично располагались два двухкомнатных нежилых помещения: одна комната своим окном (редко — двумя) выходила на улицу, другая, смежная с ней, смотрела на задний двор. Эти помещения приспосабливались под лавки или ремесленные мастерские (случалось, что туда селили слуг или подмастерьев). Разделял эти нежилые помещения длинный коридор — так называемая «аллея», тянувшаяся от входной двери (днем всегда открытой) к неширокой лестнице и выходу во внутренний двор. Лестница вела в жилые этажи, где обитали хозяева дома и их квартиросъемщики. На первых четырех жилых этажах обычно устраивались четыре комнаты, в мансардном этаже их было пять.

Парижские дома (мы говорим именно о домах, а не об особняках, где селились богачи) в среднем занимали около 120 м² городской площади и возводились почти исключительно из бутового камня, поскольку с легко горевшими фахверковыми постройками столичные власти начали бороться еще в конце XVI в. Без деревянных элементов в строительстве, конечно, не обходилось, но в Париже они занимали лишь 8 % домовых конструкций. Особым спросом в столице пользовался «мягкий» песчаник из Аркёя, Медона или Вожирара, хотя для больших городских строек, таких как церковь Св. Женевьевы или Военная школа, использовался более твердый камень из Сен-Лё. В строительстве широко применялся и гипс: гипсовая обмазка делала деревянные конструкции дома менее горючими и осветляла внутренние помещения. Стремление привнести в жилище побольше света привело к тому, что в XVIII столетии в моду вошли беленые гладкие потолки вместо прежних кессонных или балочных.

Особой регламентации подчинялись угловые дома Парижа. Помимо обычного разрешения городского Бюро финансов заказчикам, облюбовавшим участок на перекрестке, необходимо было получить разрешение генерального лейтенанта полиции, который неизменно предписывал, чтобы угол всякого строения, стоящего на пересечении двух улиц, был срезан примерно на 60 см в глубину. Делалось это для обеспечения удобства прохода и проезда по улицам, но архитектурная проработка угловых торцов оказалась предметом особого внимания, и перекрестки парижских улиц стали оформляться особенно нарядно.

На протяжении веков фасады парижских домов ощетинивались выносными каменными водостоками, которые отводили на метр-полтора от стены дома дождевые потоки, стекавшие с крыш, а заодно служили для эвакуации бытовой воды с верхних этажей. Часто выпуски водосточных желобов оформлялись в виде гаргулий — львиных морд, фигурок драконов, гротескных персонажей — и бывали очень живописны, но тяжелые струи воды, падавшие с большой высоты, доставляли немало неудобств прохожим и проезжим. Поэтому в апреле 1764 г. городское Бюро финансов обязало всех домовладельцев забрать водостоки в трубы и направить их вертикально вдоль стен, спустив до уровня земли. В постановлении оговаривалось, что водосточные трубы не должны выступать из стены более чем на четыре пальца.