Читать книгу 📗 Четверокнижие - Лянькэ Янь

«Простите, это мы съели Агронома. Голод отступил, а у нас появились силы первыми отправиться в путь. Жизнь угаснет, как огонь в лампе, и больше нам не придется проходить перевоспитание. Хотите прожить подольше, съешьте и нас тоже. Одна просьба, когда нас съедите, закопайте где-нибудь наши кости и дайте знать родным, чтобы кости потом увезли домой.

Спасибо, товарищи, цветки и звезды оставьте себе».

Пока Ученый читал письмо кадровых работников, сизый багрянец на его лице бледнел. Он тихо стоял на месте, затем Богослов спросил: «Что они написали?» Ученый протянул ему записку. Богослов пробежал бумагу глазами и передал дальше. Записка перекочевала во двор, кто-то из прочитавших сказал: «Надо их снять». И мы сняли своих товарищей, наевшихся перед смертью человечины.

— Пусть Мальчик на них посмотрит, — сказал я Ученому, когда люди собрались идти копать могилу. — Иначе подумает, что они сбежали.

Поколебавшись, Ученый оставил кадровых работников лежать на своих койках и отправился с новостями к Мальчику. Солнце почти скрылось, последние красные отсветы напоминали пятна крови, впитавшиеся в землю. И Ученый, покачиваясь, ступал по кровавым пятнам, словно голодный мотылек, что порхает над кровавой лужей. В кишках его клокотало от голода, казалось, будто мощный поток уносит с собой все внутренности. И хуже голода была боль, крутившая кишки. Он прижал руки к животу и с силой надавил вниз, чтобы токи перетекли от живота к ногам и можно было двигаться дальше. В песке у Мальчиковой двери копался воробей, и Ученый решил на него поохотиться. Он сглотнул, подобрал с земли камень размером с грецкий орех, встал поровнее и запустил в воробья, но камень упал, далеко не долетев до цели. У Ученого не осталось сил даже бросить камень. Воробей покосился на него, насмешливо чирикнул, вспорхнул и улетел. Добредя наконец до места, где сидел воробей, Ученый заметил в раскопанном песке два катышка сухого воробьиного помета. Он подобрал катышки, каждый не больше рисинки, и не раздумывая отправил в рот. Не знаю, каким на вкус оказался воробьиный помет, но Ученый сморщился, вытянул шею и сглотнул.

— Съедобно? — спросили его доплетшиеся следом Богослов, Докторша и Пианистка.

— Еще как, — отвечал Ученый. — Воробьи зимой клюют одни семена, семена чистые.

И они подошли к дому Мальчика, сначала припали к окну, прислушались, но ничего не услышали, и Ученый постучал, а когда дом отозвался смутным шорохом, толкнул дверь и вошел. И точно так же, как получасом раньше, когда распахнулась дверь в казарму с повешенными кадровыми работниками, Ученый, Богослов и Пианистка резко застыли на пороге. Но застыли не с ощущением холода на спине, как бывает, если видишь покойника, а застыли, ослепленные багряным светом. Мальчик не умирал от голода, у Мальчика запали глаза, но лицо источало свет. И вся комната Мальчика источала свет. В последних закатных лучах, пробивавшихся сквозь оконную бумагу, люди увидели, что Мальчик лежит на кровати. А кровать, стена у кровати и стул в изголовье утопают в грамотах и наградных цветках, которые начальство выдало Мальчику взамен сгоревших. Стена над кроватью Мальчика была оклеена ровными рядами блестящих прямоугольных грамот, а красные цветки из шелка, тафты и бумаги, цветки средние, большие и малые, крепились к шпагату. Шпагат тянулся кругом всей кровати, опутывая стул у изголовья, и даже ножки кровати скрывались за красными цветками. Кровать Мальчика тонула в багрянце, в красный цвет были покрашены и простыни, и даже одеяло было красным с пурпурным отливом; Мальчика со всех сторон окружала краснота, и казалось, будто постель его объята огнем. Мальчик был похож на святого младенца, рожденного из пламени. Он полулежал среди красных цветков и красного сияния, укрытый одеялом, на стуле у изголовья стояла чашка с калеными соевыми бобами и чашка с кипятком. Из-за голода аромат каленых бобов казался еще резче, он свивался в кольца, расплывался по комнате. Мальчик сидел в постели, устроив на коленях книжку с картинками, одной рукой перелистывал страницы, другой таскал из чашки каленые бобы, а когда от бобов в горле становилось сухо, отпивал горячей воды из другой чашки. Вот так Мальчик сидел в постели, разглядывал картинки и жевал бобы, когда в комнату вошли Ученый с Богословом и Пианисткой, сначала глаза вошедших обожгло багрянцем, а после все взгляды устремились к чашке с калеными бобами.

— Еще двое умерли от голода, — сказал Ученый. — А перед смертью человечины наелись.

Мальчик отложил книгу, сел в кровати:

— Я недавно был наверху. Наверху сказали, у нас на девяносто девятом участке меньше всего голодных смертей, наградили меня калеными бобами.

— Угощайтесь. — И Мальчик повел глазами на чашку с бобами.

— Люди тайком едят человечину, — повторил Ученый.

— Наверху сказали, — Мальчик перевел взгляд налицо Богослова, — главное, чтобы все оставались на своих участках.

— Без пайка мы скоро околеем от голода.

— Знаю, наверняка будут попытки сбежать. Но куда вам бежать? Наверху сказали, сейчас весь мир голодает, а у нас земли много, людей мало, затянем пояса потуже, переживем голодную зиму.

Ученый вперил глаза в лицо Мальчика:

— Разве можно, чтобы люди ели людей?

Мальчик перелистнул страницу книги:

— В былые времена тоже случился великий голод, много народу перемерло. И великий потоп, когда почти все утонули. Выжил только Ной и его семейство.

Ученый хотел еще что-то сказать, но вместо этого молча постоял в комнате, залитой багрянцем, и вышел вон, словно на ходулях. На пороге обернулся и кивнул нам с Богословом и Пианисткой, чтобы шли за ним.

И мы пошли за ним.

Но у самой двери Богослов замешкался, пропустил Пианистку вперед, а сам вдруг шагнул к кровати Мальчика, косясь на чашку с бобами, вдохнул поглубже бобовый аромат, взглянул на книжку с картинками, узнав свои «Библейские истории», натужно засмеялся, порылся за пазухой и достал оттуда пухлый конверт, вытащил из конверта ело-женный вчетверо листок, развернул — и новый образ Девы Марии вспыхнул среди багрянца.

— Это последняя, — неловко усмехнулся Богослов. — Честное слово, больше нет. Дай мне пригоршню бобов, и я растопчу Деву Марию, выколю ей глаза, лицо порву на клочки и проглочу, чтобы оно превратилось в дерьмо, а еще сделаю, как ты велел, и помочусь на образ.

Косясь на Мальчика, Богослов взялся правой рукой выковыривать сверкающий глаз Девы Марии и в самом деле проделал на месте глаза дырку, и вырванный глаз Девы Марии упал клочком на пол. Но когда Богослов принялся за второй глаз, желтый отсвет багрянца на лице Мальчика сменился сизой чернотой, Мальчик бросился к миске, зачерпнул пригоршню бобов и швырнул в Богослова. Не успел Богослов разделаться со вторым глазом, как дробь каленых бобов ударила его по лицу и груди, рассыпалась по комнате.

Мальчик молчал и свирепо буравил глазами руки Богослова.

Вздрогнув, Богослов оставил в покое второй глаз, покосился на Мальчика, секунду помешкал и бросился собирать с пола каленые бобы, собирать и заталкивать в рот, и зубы Богослова, перемалывая каленые бобы, стучали, будто молотки по каменным плитам.

3. «Старое русло», с. 439–457

К тому времени, как на девяносто девятом участке умер от голода восьмой человек, все семена и коренья в полях на пять ли окрест были съедены, уцелевшие деревца стояли голыми, с обглоданной корой. Чтобы накопать кореньев и собрать семян, приходилось забредать подальше. Люди брали с собой кресала, горшки или миски, чтобы готовить отвар, на рассвете уходили за ворота, на закате возвращались в лагерь. Не обсуждали, где искать пропитание, молча вставали с постелей и уходили кто куда. Разбредались по необъятным полям, искали заросли тростника или щетинника, рвали стебельки тростника, грызли корни, срывали метелки щетинника, катали по бумаге или по подолу рубахи, чтобы вышелушить семена, а когда семян набиралась пригоршня или хотя бы щепоть, наливали в миску воды, высекали искры кресалом о камень, чтобы поджечь скрученный из ваты фитиль, раздували огонь и тут же готовили отвар. Вязкая желто-зеленая жижа отдавала глиной и сырой травой. Чтобы приглушить резкий вкус травы, в миску добавляли белой щелочной корки с земли, тогда отвар драл горло солью, зато травяной привкус становился вполне сносным. После травяного отвара людей часто прохватывал понос. Такой понос, что иные заключенные в изнеможении падали посреди зимнего поля и умирали от поноса и голода. Чтобы уберечься от поноса, следовало добавлять в отвар больше щелочной корки, но от земляной щелочи в животе и груди пекло, словно там развели огонь, жар изводил человека, не давал заснуть, и наутро ноги были как не свои, многие заключенные, отправившись на поиски кореньев и семян, вдруг падали и уже не могли подняться.