Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

Это дало плоды — Буриди с подчиненным запихнули Марка в буридивский черный «мерс» и повезли к наркологу.

— Что принимаешь? Обычный? Сколько? — спрашивал седеющий доктор в очках и, к удивлению Буриди, кивал, умудряясь что-то понимать из нечленораздельной речи Марка.

Было очень плохо. Слишком яркий кабинетик то сжимался, то расширялся, туда-сюда, туда-сюда, будто Марка засунули в здоровенную гармошку и начали играть. Пот вываливался крупными каплями из каждой поры, стереть его не давали онемевшие руки, и каждую кость в теле будто вытаскивали из родных пазов и сжимали, скручивали, ломали.

Марк хотел только ширнуться.

Он уже давно хотел только зависать со своими и ширяться. А когда чуть отпускало и еще не начинало крючить, хотел Дашу. Первое постепенно исчезало, второе было недостижимым.

Доктор за локоть отвел Буриди в коридор, помощник остался в кабинете с Марком.

— Слушайте, дело, прямо сказать, труба. Он на этой своей шмали так сидит, что ничего уже не сделать.

— Доктор, вы, блядь, че? Я к вам его просто так привез, что ли?! — Буриди скинул руку нарколога с локтя.

— Простите, говорю как есть.

— Вы цены свои видели? Возьмите денег и сделайте что-нибудь. Или привяжите в подвале, или таблетки, или гипноз, ну?!

— Хотите совет? — невозмутимо отвечал доктор. — Просто давайте ему денег.

— Денег?..

— Просто давайте. Его уже не остановить, но так хоть тащить не будет.

— Тащить? Чего тащить?

— Из дома тащить ничего не будет.

— Какое… Вы что, ошалели совсем…

— И конфронтаций меньше будет. Не прирежет во сне хотя бы.

Буриди переваривал — и даже собирался отвезти сына к другому врачу. Но вся эта ситуация сопровождалась тайной, а чем больше людей были посвящены в нее, тем более зыбкой и менее надежной становилась ситуация. И Буриди послушался врача.

На яркие картины семейного прошлого будто накинули мутный целлофановый пакет. Буриди уже не вспоминал ни день родов, ни день выписки, ни первые дни с сыном в квартире — громкий, режущий, но родной крик ребенка, его нахально счастливую улыбку после кормления. Не вспоминал путешествие в Рим, когда они гуляли под нежным осенним солнцем, уходя от торговых улиц, — Буриди, аккуратно ступая по брусчатке окраин, доставал сына из коляски и показывал ему крошечные балконы, старушек на стульях у подъездов, бледные граффити рядом с вьющимся виноградом, старые велосипеды с корзинами. Варвара смеялась. И Марк смеялся. Не вспоминал семейные походы в кислогорский зоопарк и цирк, когда Марк уже подрос, пантер в голых вольерах, и несмешных клоунов, и промасленный попкорн в бумажном пакете, и обязательный серебряный шарик на резинке, который не доживал до конца представления. Не вспоминал даже, как в двенадцать Марк попросил Буриди обучить его приемам рукопашной борьбы и вытерпел полгода нерегулярных занятий.

Буриди вытеснил сына — из памяти, жизни, прицела, горизонта видимости. Задерживался на работе еще дольше, начал чаще ходить по бабам, в том числе в бордель (хотя возраст-то, возраст).

Оставленные Марку деньги исчезали с комода, как исчезает еда, оставленная домовому, — тихо и незаметно, и все делали вид, что ничего не знают, вообще ничего не знают, даже старые знакомые семьи. Только Варвара с тяжелой, ноющей пониже груди горечью, исподтишка, из-за угла посматривала на все это: как тысячные купюры исчезают в бледной худой руке с длинным рукавом, как фигура в коридорном полумраке горбится, нервно дергает ручку двери и пропадает в совсем уж полной темноте лестничной клетки, где кто-то вечно выкручивает лампочку. И представляла, как эти деньги сворачиваются в тонкие иглы, которые — наверняка не с первого раза (и это, кстати, правда) — протыкают вены ее сыночка и пускают в них яд.

— Сама хотела, — сказал ей как-то муж, когда она снова попробовала броситься ему в ноги. — Сама хотела, чтобы я отвез к доктору. Теперь иди и смотри.

Ларе казалось, что жизнь — покореженный старый троллейбус, плетущийся по асфальту в выбоинах, а она трясется посреди салона, пытаясь удержаться на ногах. Работу никто не давал, деньги от продажи участка стремились к нулю, чуть ли не случайно полученные то тут, то там копейки не спасали, соседи и местные продавцы смотрели косо, а случайные встречные на улицах — недружелюбно.

Работу она искала по немногочисленным знакомым из своего же подъезда, по знакомым этих знакомых. Еще спрашивала в продуктовых, барах, в паре вещмагазов и третьесортных отелей, в одном ломбарде — короче, везде, откуда еженедельно не выносили трупы и где не резвились полчища тараканов с клопами. Один-два трупа в месяц и несколько ползающих гадов, — в принципе, было бы нормально.

Но и тут нет.

Ей казалось, что везде на нее смотрят как на ведьму, пришедшую с темных болот. В витрине районного ларька висело объявление о поиске сотрудников. Продавщица пустым взглядом смотрела в окно, слизывая с вафельного стаканчика мороженое. Лара постучала, показала на объявление. Продавщица наклонилась под прилавок, растопыренными, липкими от мороженого пальцами достала табличку с надписью «Обед» и прислонила ее к стеклу.

Позже Лара поняла, что с людьми всегда больше шансов на что угодно, если дверь открывать с ноги. Но сталь она взрастила в себе позже.

Еще и мать донимала. То приползет рукой, будто из «Семейки Аддамс», только с торчащими костями, сухожилиями и прыскающей из сосудов кровью, корячься потом затирай. То кусками пролежневой кожи с гнойными краями свесится с настольной лампы во время завтрака. То подкинет свои легкие, жирно намекая на удушение подушкой (что Ларе казалось низостью с ее — матери — стороны, потому что чья бы корова мычала и вообще бревно в глазу у этой коровы). Как-то перед сном Лара обнаружила рядом с подушкой половые губы — сморщенные, с короткими вьющимися волосами.

— Этим я тебя рожала, тварь ты неблагодарная! Подавись, брыдлянка ты вонючая, чтоб тебя так спиздокрючило, что ты… — доносился монолог вагины из простыни в Ларином кулаке до тех пор, пока Лара эту простыню не вышвырнула в форточку.

«Неэкономно так простыни-то разбрасывать по двору», — сильно позже подумала Лара. Но тогда ей стало жутко. И мерзко. С горем пополам она привыкла к материнским органам — внутренним и внешним, — но вагина, даже ее часть, была перебором.

Лара тряслась, будто в квартире включился ледяной душ, — пока не пришел со смены Сава. Он взял ее, трясущуюся, за плечи и прижал к себе. Они стояли молча, он ни о чем не спрашивал, знал, что она не ответит. И только тогда, постепенно успокаиваясь, Лара поняла: где-то что-то треснуло. Треснула ее оболочка, и изнутри теперь со свистом вырывался воздух. Это произойдет еще несколько раз в ее жизни, пока в итоге последний воздух не выйдет из пробитого ножом правого легкого, но сейчас Лара впервые поняла, что у нее нет ничего, совсем ничего — кроме Савы.

Лара его обняла в ответ и окончательно впустила в свою жизнь. Сексом они той ночью не занимались, потому что Лара не могла отойти от шока из-за половых губ матери. Но следующим утром, пока Сава, как обычно после вечерней смены в кафе, спал до обеда, Лара с интересом и незнакомым легким чувством счастья смотрела на него, лежащего на спине, под откинутым одеялом. Короткие волоски на груди, бледно-розовые ореолы сосков, внизу живота — буграми вены, сходящиеся к паху. Все это она видела не раз, но все это ей раньше было… никак. А теперь она рассматривала каждый сантиметр Савы как полученное приданое или даже как завоеванный трофей. И вскоре, готовя на завтрак омлет, разбила четыре яйца вместо двух и обжарила на один кусок хлеба больше обычного.

К моменту, когда он проснулся и сел завтракать, поджаренный хлеб размок, а ненакрытый омлет затвердел, но это Лару уже не интересовало.

— Какие планы? — дожевывая, спросил Сава.

— Да так. Не знаю. С Юлей хотела поколбаситься. В клубе. — Лара замерла у столешницы, как будто (бред, конечно) ждала разрешения.