Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

Выходя во двор, Лара улыбалась. И все органы материнского тела улыбались тоже — случилось именно так, как они пророчили.

А Сава был рад, рад, рад тому, что происходило с ним. Счастливый хромал на работу, дома штудировал учебники (целился на обществоведение, там не требовали великих глубоких знаний, хотя посматривал еще на младшие классы, но где он и где младшие классы), думал, как же здорово, что Лара устроилась на работу тоже, молодец. Жаль, смены только ночные, но ничего, на первое время пойдет, а там все наладится, жизнь раскрутит свой хвост, ослабит хватку, и дышать станет легче. Трахаться только стали реже, но и ладно — девушка устает все-таки, работает ночами в автомастерской. Спасибо Юле за то, что помогла. Юля вообще оказалась молодец — помогала им обоим.

— Как будет нужно… то, что ты мне дал, бери у меня. В угловом шкафу, в нижнем ящике, — сказала она, когда определилась, где спрятать.

— А Ларе…

— Нет, не говорила, конечно.

Но тем не менее этого всего — даже того, что хранилось в Юлином угловом шкафу и иногда, крайне редко видело свет, — как будто не хватало, что-то как будто зудело и не давало отдаться счастью полностью.

Было бы какому счастью еще отдаваться. Когда Марка спрашивали о родителях, он начинал сгибаться, как нагретый металлический стержень. Не знал, когда было лучше: когда отец в него еще верил или когда отец в нем уже разочаровался. Первый этап представлял собой домашнюю диктатуру — Буриди заставлял ежедневно отжиматься, подтягиваться, вышвыривал во двор, к ребятам на турники, если тепло, на пробежку в парк, если мороз, знакомил со своими коллегами, «будущими твоими начальниками». Второй этап — смрад и проклятия: «Ты что, не мужик? Тебе яйца зачем, как брелок, что ли?» Затем тишина. Скачущее в глазах бешенство сменялось полным безразличием, абсолютным штилем радужной оболочки. Выбирать не приходилось, но если бы и пришлось, то из этих двух положений он бы выбрать не смог. В итоге выбрал героин.

Когда еще до героина — за пару общих встреч до героина — появилась Даша, Марк жалел, что ему не с кем ее обсудить.

Отец существовал слоем выше, мать — слоем ниже.

Казалось, Варвару после многих лет унижений от Буриди могло сложить пополам любое слово, любой перепад давления. Она, конечно, знала, что Буриди ей изменяет. Точнее, сначала понимала, а потом уже и знала, доказательства влетали в квартиру разящими шаровыми молниями. Она валилась на пол от бессильной, немой злобы: муж вращался в миллионах световых лет от нее, и жизнь она отдала не тому. Ну, по крайней мере, он не бил, потому что было не до того. Варвара редко выходила из квартиры — ее ничего не интересовало. Самочувствие становилось хуже и хуже: сухие волосы цвета гнилой пшеницы ломались на раз-два, кожа зудела и болела, отваливалась пожелтевшими пластами, ни врачи, ни мантры не помогали. Много лет только сын был для нее спокойной радостью, а под конец жизни обоих стал сильной болью, единственным, что она ясно и ярко чувствовала, пока непутевый сынок не облегчил ее на несколько литров крови. Ради сына она иногда отращивала когти, защищала его, скрывала сыновьи тайны от мужа, но когти каждый раз втягивались обратно, двигали кости, теснили душу. Силы Варвару покидали.

Буриди с ней уже почти не спал, у него были другие утолительницы жажды. Она ему уже и не предлагала: с таким-то его отношением к ней. Последний раз попробовали — ничего не вышло. Варвара слабо хихикнула, чтобы сгладить неловкость, Буриди сказал, чтобы заткнулась, и закрыл за ней дверь в спальню. Позже, прокручивая в голове тот вечер, Варвара поняла, что на самом деле не хочет не только мужа. Вообще никого не хочет. И считала, что куда ей, негнущейся и хрупкой, как заветренная слойка, посеревшей, как гангренные конечности, — еще прыгать в постель?

Марка параноило от всего, но особенно оттого, что вечно казалось, будто Йен что-то знает, знает все про него и Дашу (хотя ничего и не было, что ему вообще знать-то? Ну тогда хотя бы про него и Дашу). Просто у Йена была такая черта — проходила сквозь тело, огибала лицо, как боевой раскрас, — подозрительность. И привычка бросить в воздух опасное слово и смотреть, как оно завертится, как отразится на лицах других. И еще был прищур с насмешливой полуулыбкой. Как сказала бы молодежь сейчас, девятнадцать лет спустя, такой вайб — вайб угрозы и обманчивой дружелюбности.

Как-то Марк пришел почти без денег. Выходил из квартиры, шатаясь между прыгающими стенами, не забрал с пузатого комода мятые купюры. Понял на полпути и завыл, но решил не возвращаться — было уже близко, ребята угостят.

— Пиздец, братан. — Йен смотрел на него неотрывно — голубые глаза в кумарном стекле, в небольших стеклянных аквариумах. — Ну пиздец.

— Ну! — кивнул приятель Йена и отвернулся, светя загноившимся затылком, куда к надрезу обычно прикладывал марлю с разведенным герычем — вены уже глубоко залегли под кожу везде, и в паху с подмышками тоже.

Марк стоял как пришедший куда не звали. Они с Йеном одновременно посмотрели на Дашу. Та слегка вздернула брови и отвернулась.

— Есть у кого? — Марк заволновался, что не дадут. Никто не любил делиться. Каждая доза вызывала приливы жадности — потому и отъезжают, хотят вмазать себе побольше. — Дайте кто-то! Ну пожалуйста, дайте! — Нормально попросил, нормально же попросил, что они все?

Ах у сосен, ох у ели зайцы прыгали и пели! — шутили на филфаке, когда Марк туда еще ходил.

Рядом с незнакомой, уже вмазавшейся девахой лежала горка шприцев, ремень и почти пустая баночка с мутной жижей. Марк подошел, взял стафф и уселся в углу лестничной клетки. Чертыхнулся, ударившись головой о шершавую стену. Дал себе зарок, что никогда больше не выйдет из дома без денег. Пусть эти суки заранее кладут, если мозгов не хватает вовремя вспомнить. Твари.

Доза была для Марка маловата, но взяла.

Показалось, что загноившийся надрез на затылке сидящего рядом парня раскрывается, кожу растягивают тонкие серые пальцы, а из глубины раны виднеется улыбающийся рот с кривыми желтыми зубами, — но через несколько секунд все исчезло, и Марк снова задышал. Ничего страшного, просто подслеповатая Василиса Прокопьевна, мама Лары, собиралась к дочери и перепутала локации, чуть не испортив праздник детишкам.

Все было в порядке, начинался вечер — кончалась жизнь.

— Ты кто?

— Пиздец!

— А чего такой толстый?

— Я не толстый, я полный! — шутили на филфаке, когда Марк туда еще…

Япония совершала экспансию в ветхой душе Лебедянского, говорила сердцу, как биться, и легким — как дышать. Взволнованно учащенно или медленно, застывая в шоке. Япония смогла заменить собой преподавание в вузе, что было даже хорошо: ответственности меньше, никакие студенты больше не ломают нос за невыставленную оценку.

Япония была хороша — мудра, спокойна, величественна. Лебедянский на следующий же день после встречи с козлобородым скупил чуть ли не половину книг о Японии из отдела регионоведческой литературы и еще кучу заказал в интернете, ускорив приближение к небытию недавно капнувшей пенсии. Теперь он восхищался неспешностью и вдумчивостью японцев, казалось, они знают ответ на какой-то еще не заданный вопрос и несут его смиренно, не кичась.

А уж как был хорош дзен-буддизм.

«Позволяет достигнуть просветления, — читал Лебедянский в одном потрепанном фолианте, купленном за бесценок. — Последователи дзен-буддизма не полагаются на богов, они следуют по своему духовному пути под руководством учителей. Однако это путь одиночества, настоящий дзен-буддист идет один, с широко открытыми глазами, — на этом месте у Лебедянского аж затрепетали старческие веки, — не зависит ни от кого и остается сам с собой, в самом себе». — Лебедянский кивал. Да, дескать, да, все так и есть, как точно они попали.

Руководством учителя пришлось пренебречь: где этого учителя найти? Козлобородый уже уехал презентовать свои книжки в следующий город. Пришлось ползти по духовному пути самому, действительно в одиночку.