Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 15

Император отодвигает шелковые темно-синие шторки и, чуть прищурившись, смотрит в окно кареты. Взгляд его равнодушно скользит по фигуре длинноволосого юноши с белым узелком в руке. Юноша ему неинтересен. Чуть поодаль, вытянувшись во фрунт, стоит фельдшер в мундире лейб-гвардии. Фельдшеру император милостиво кивает и, улыбнувшись, прикладывает руку к козырьку.

В этот момент раздается оглушительный взрыв. Кверху взлетает столб синего дыма, снега и обломков кареты. Фельдшер, по-уставному евший взглядом императора, краем глаза успевает заметить, что перед самым взрывом длинноволосый швырнул белый узелок под колеса царского экипажа, а теперь, скользя, бежит вдоль канала. Еще не осознав до конца происшедшее, фельдшер инстинктивно, как гончая за дичью, бросается вслед убегающему. И в этот момент юноша, обо что-то споткнувшись, летит наземь, во весь рост вытягиваясь на заснеженной мостовой. На помощь фельдшеру, придерживая на боку шашку, уже несется рослый городовой.

Вдвоем они валятся на длинноволосого, и пока фельдшер тычет кулаками в физиономию, городовой профессионально выкручивает упавшему руки.

Собравшаяся небольшая толпа с удивлением видит, как сквозь рассеивающийся дым из изувеченной дверцы кареты выглядывает невредимый император и осторожно выходит на почерневший снег. Полицмейстер и ординарец, оба насмерть перепуганные, подбегают к его величеству, но Александр отстраняет протянутые к нему руки и, вначале медленно, а потом все ускоряя шаг, движется по направлению к длинноволосому, со всех сторон уже окруженному полицейскими. В одном месте, как только что убегавший, он тоже спотыкается, но, удержавшись на ногах, долго разглядывает фигуру юноши, почти мальчика, одетого в короткое, не по сезону, летнее пальто.

В эти минуты он, вероятно, ощущает себя чуть ли не бессмертным.

Пять раз за последние два года злоумышленники посягали на его священную жизнь.

Несколько раз стрелял в упор Соловьев.

Халтурин подложил динамит прямо во дворце.

Дважды подрывали императорский поезд.

И вот сегодня в который раз само провидение отвело от императора роковой удар. Он поворачивается, как солдат на плацу, через левое плечо и, пружиня шаг, направляется к саням полицмейстера, чтобы на них возвратиться в Зимний.

До саней остается несколько метров, когда невысокий человек в партикулярном платье бросает под ноги Александру коробку, похожую на жестяную мыльницу.

Второй взрыв сотрясает Екатерининский канал.

Ни Мусоргский, ни доктор Бертенсон, зашедший в это время в палату, не придают никакого значения похожим на хлопки взрывам. Зато в Юсуповском особняке, находящемся на Невском, еще долго трясутся окна и звенят под потолком люстры. Репин как был, без пальто и шапки, выбегает на улицу. На Невском сумятица. Никто не может с достоверностью сказать, что произошло. Городовые и околоточные бегут по направлению к Казанскому собору. Толпа движется за ними.

Екатерининский канал еще застлан густым едким дымом, но сквозь его пелену проступает десяток тел, которые корчатся и стонут на окровавленном снегу. Среди них в центре Российский Самодержец. Взрывом ему раздробило до колен ноги, а рядом с ним лежит пока еще неизвестный человек, исполнивший приговор «Народной воли».

В три часа пополудни на флагштоке Зимнего опускается императорский штандарт. Александр Николаевич Романов, которого в церковных проповедях называли «великим собирателем Земли русской», в народе «великим обирателем», а в кругах революционного народничества «Александр-вешатель», скончался от полученных им смертельных ран.

IX выставка передвижников, не успев открыться, закрывается на все дни траурных церемоний.

Концерт господ артистов в пользу М. П. Мусоргского также переносится на неопределенное время.

Как ни странно, в эти дни в здоровье Модеста Петровича начинают намечаться перемены к лучшему. Палата ординатора Бертенсона уже не кажется ему чем-то вроде жуткого театра, где за серыми ширмами-занавесом накладывает последний мазок грима талантливейший трагик всех времен и народов — ее величество Смерть.

Он даже находит силы, чтобы воскликнуть: «Да, здесь мне очень нравится! Сколько лазаретов перевидал я в Преображенском полку…» Слова эти записывает Стасов, в очередной раз навестивший больного.

Не исключено, что Мусоргский просто желает подбодрить упавших духом близких своих друзей. Если так, то это ему вполне удается.

Стасов: «Он помещен прекрасно, уход за ним отличный, и доктор, и сестры милосердия хлопочут о нем, как о каком-то своем, все идет отлично…»

Все идет отлично…

5

2 марта с утра по улицам и проспектам Петербурга спешит множество офицеров всех родов войск. Они торопятся к своим частям для принесения присяги на верность и службу его Величеству императору Александру III. Присягу принимают также чиновники всех казенных учреждений столицы.

Репин пробирается сквозь муравейник конных и пеших. Поддавшись ритму разворошенного по поводу утренней присяги города, он тоже, как все вокруг, начинает торопиться, хотя его дело не требует неукоснительно точного прихода.

Нехотя поддаваясь напору, скрепит огромная входная дверь Николаевского госпиталя. В гулком вестибюле пахнет хлоркой и камфорным маслом.

Стасов так подробно описал здание госпиталя, что Репин без труда разыскивает нужную ему палату. По длинному коридору он по инерции еще почти бежит, но, сообразив, как неуместны здесь суетливые движения, смиряет шаг и, степенно кланяясь, проходит мимо слоняющихся вдоль стен скучных фигур в серых больничных халатах.

Перед обителью Мусоргского он останавливается, секунду-другую приводя в порядок свои мысли и чувства, а затем распахивает дверь и видит, как из глубины палаты медленно-медленно поворачивается к нему лицо человека, чью музыку на протяжении уже нескольких лет он боготворит, нутром ощущая ее величие.

Сколько времени проходит уже с тех пор, как они сидят друг против друга?! Они говорят оживленно и беспорядочно. Но разговор их относится к тому разряду беседы, которая тотчас стирается из памяти, настолько суетливы и необязательны фразы, ее образующие. Зато под этими фразами скрывается главное — то постижение друг друга, которое под аккомпанемент утверждений и восклицаний происходит на каком-то ином незримом уровне.

Впервые за много дней здесь, в палате Николаевского госпиталя, Мусоргский смотрит в окно. Не скользит, как раньше, безразличным взглядом, а именно смотрит, вживаясь в то, что расположено по другую сторону госпитальных стен. По другую сторону, в окне, расположено небо, голубое небо без единого облачка. Таким оно еще не было в течение всей тоскливой и бесконечной зимы. Таким Мусоргский его помнит только в Ораниенбауме, когда вместо музыки он набрасывал на бумагу черновик автобиографии.

Этот взгляд перехватывает Репин. На тумбочке перед ним лежит небольшой холст. Репин готов уже зафиксировать увиденное, но Мусоргский вновь отворачивается от окна, и Репин читает в его глазах такое огромное, почти вселенское смятение перед таинством последнего рубежа между жизнью и смертью и вместе с тем такое величайшее напряжение ума и воли, которое — он ощущает это до озноба — не может, не должно исчезнуть вместе с носителем его.

В этот момент образ Мусоргского, его музыка, его судьба, собравшись воедино, обрушиваются на художника, а он только концентрирует свои ощущения на кончике кисти, и они, эти ощущения, сами собой ложатся на холст молниеносно, как кажется Репину, складываясь в единственно возможную для только что пережитого форму.

Так продолжается все четыре сеанса 2, 3, 4 и 5 марта. В эти же дни энергия политической жизни страны сжимается в критическую массу, подхлестнутая мощнейшим катализатором, каким явилось убийство Российского Самодержца. И это особенно чутко ощущают и Репин, и Мусоргский — два «бунтаря от искусства», исследовавшие историю России вплоть до самых глубин ее народных трагедий.