Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 13

И тогда Душа по имени Сосо осознала вдруг то главное, что должна была она проявить в последние минуты прощания. Ее захлестнуло такое безграничное чувство жалости к этому изломанному собственными злодеяниями человеку, чувство, которое никак нельзя было объяснить законами рациональной логики, но которое внутри этой абсолютной нелогичности помогло Душе по имени Сосо разорвать последнее звено цепи, соединяющей ее с Иосифом, и она ощутила, как медленно-медленно стала подниматься

над площадью,

над Мавзолеем,

над неправильным пятиугольником Кремля,

над семью высотками, которые Иосиф возвел как тайный знак своего могущества,

над городом, исчезающим в снежной пелене,

над этой Землей,

над этим Временем,

— туда, где она была уже не Душой по имени Сосо, но чистым безразличным ко всему сгустком, готовым в любой момент вернуться, чтобы, содрогаясь от боли и ужаса, исполнить свое предназначение.

3

Когда я закончил печатать, за окном было уже темно. Моя Любимая приготовила ужин, растопила камин и поставила на журнальном столике зажженную свечу. Я ничего не стал ей читать в тот вечер. Мы просто сидели рядом, ощущая тепло друг друга.

Мартовские колокола

I

…Он стоял — одинокий человек на одинокой земле. Солнце обжигало его, но он не чувствовал жара. Дожди обрушивались на него, но он не чувствовал влаги. Снег засыпал его хлопьями, мороз выжигал глаза, ветер проникал внутрь, останавливал кровь, перехватывал дыхание. Но он стоял высохший и почерневший, выбеленный морозом и облитый дождями, а земля, привязанная к его ногам, раскачивалась, как маятник, и голова его медленно перемещалась по окружности Млечного Пути: сначала в одну сторону, потом так же медленно в другую. А вокруг стояла тишина. И в тишине этой был страх. И была боль. И Бог тоже был…

Очнувшись от ночного забытья, Мусоргский с трудом разомкнул отяжелевшие веки и осторожно оглянулся. Комната, затемненная плотными шторами, почти не пропускала уличный свет, и только в одном месте, где шторы чуть разошлись, пробивалась узкая серая полоса.

Всю ночь Модест Петрович просидел, не раздеваясь, в кресле, боясь лечь в приготовленную для него постель. Страх перед постелью был новым, ранее неведомым ему. Лечь и не встать никогда больше — вот что такое был этот страх.

Модест Петрович с трудом поднялся и долго стоял, опершись на спинку кресла. Потом наконец сделал большой шаг к окну и, отдернув штору, прижался лбом к холодному, слегка запотевшему стеклу.

Утро в Петербурге было туманным. Февральский снег мелкими хлопьями сыпал прямо из плотного, белесого воздуха. Мусоргский попытался проследить за полетом снежинок, но взгляд его беспомощно уткнулся в искусственный сугроб из серой ваты, которым утепляли проем между оконными рамами. От новогодней звездочки из серебристой фольги, лежащей посреди ватного холмика, резко, до головокружения заломило в висках. Его обдало удушливой тошнотворной волной, к которой снова примешался никуда не ушедший ночной страх.

В соседней комнате кто-то мелкими шагами подошел к двери и остановился, прислушиваясь.

Модест Петрович оторвался от окна, неверными движениями кое-как оправил измявшийся за ночь костюм и, стараясь твердо держаться на почти не гнущихся ногах, вышел в столовую. Хозяйка квартиры, Дарья Михайловна Леонова, приветливо кивнула ему, и в то же мгновение комната резко повернулась вокруг невидимой оси, приподняла Мусоргского, а затем, обрушивая на него потолок и стены, повалила на пол, на правый бок, неестественно вывернув руку, пытавшуюся ухватиться хоть за какую-нибудь опору.

ЗАПИСКА (второпях нацарапанная кем-то из прислуги): «Модест Петрович Мусоргский очень больны, с ним сделался удар находятца они в настоящее время у Дарии Михайловне Леоновой. Адрис у Кокушкина моста д. № 70-й кв. № 6-й»

Записка была адресована близким друзьям Мусоргского. Через несколько часов в квартире Леоновой сделалось многолюдно.

Модест Петрович, перенесенный уже на постель, кивал склонившимся над ним. Из дымки фиолетового тумана высвечивалась белоснежная борода Стасова, а следом поблескивали запотевшие очки Римского-Корсакова. Он долго что-то шептал, но что именно, Мусоргский, как ни силился, разобрать не смог. За спиной Римского-Корсакова выступал Бородин, приехавший в парадной форме, золотое ее шитье ослепило Мусоргского, и он вновь утопал в беспамятстве.

Срочно приглашенный врач установил диагноз — воспаление спинного мозга. Он настаивал на незамедлительной отправке больного в лечебницу под неусыпный медицинский контроль. Иначе…

В этот час ни Стасов, ни Бородин, ни Римский-Корсаков, ни Леонова еще не подозревали, что во всей столице трудно, почти невозможно будет отыскать больничную койку с соответствующим уходом для одинокого 42-летнего композитора.

За дело взялся Александр Порфирьевич Бородин, близко знакомый со всероссийской знаменитостью доктором Боткиным. Весь остаток дня кружил он по Петербургу, разыскивая профессора, переезжающего с консультации на консультацию. Тщетно.

Спустя несколько часов о беде, постигшей Мусоргского, узнала жена Цезаря Кюи — Мальвина Рафаиловна.

Ей удалось почти невозможное. Муж ее подруги, ординатор Бертенсон, имел свою палату в Николаевском военном госпитале. Бертенсон был согласен поместить туда Мусоргского. Но неизвестно еще, как посмотрит на этот поступок начальник госпиталя господин Вильчковский. Мальвина Рафаиловна сама набросила на плечи ординатора шинель. Скорее к Вильчковскому. Скорее!

2

Возок летел от Екатерининского канала, где стоял дом Леоновой, на другую сторону Петербурга, на Конногвардейскую улицу, что недалеко от Смольного.

Закутанный в теплую шубу, Мусоргский ощущал только шелест снега под полозьями. И под этот шелест снова, в который раз, всплывал ночной сон: земля, привязанная к ногам, и он на ней, маленький, одинокий.

Временами Мусоргский открывал глаза — куда его везут? Зачем? Да и кто он сейчас, в конце концов? Отпрыск дворянского рода? Служащий департамента? Композитор? Или невесть откуда выплывшее — денщик? Денщик ординатора Бертенсона …Слушаюсь, Ваше благородие… Что угодно, Ваше благородие…

Возок занесло на повороте, и в перспективе улицы выросло из мельтешащего снега голубое здание Смольного собора. Здание это, как осколок чистого неба, закрытого нынче серыми облаками, родило вдруг в памяти Мусоргского другой собор, чем-то похожий на этот. Тот, другой, стоял неподалеку от дачи Леоновой в Ораниенбауме, где композитор жил весной и летом прошлого, 1880 года. Собор там сливался с голубым небом, и только тяжелый перезвон колоколов тянул его к земле, не давая взмыть и раствориться в воздухе.

Впервые в то лето от многоголосого гуда, заполнявшего округу, Мусоргскому становилось не по себе. Ему начинало казаться, что звуки вытесняют воздух из небольшого объема комнаты, и он приникал к распахнутому окну, торопливо и жадно насыщая легкие. В Ораниенбауме его все время томила непонятная тоска. Хотелось записать возникающие в нем мелодии. Но колокола заглушали все вокруг. И мелодии, осязаемо возникая внутри, терялись, увядали, поглощенные бесконечным (так ему казалось) колокольным перезвоном.

Тем же летом Модест Петрович неожиданно начал набрасывать черновик автобиографии. Писал он о себе в третьем лице, словно разглядывая со стороны присевшего к столу грузного бородатого человека — русского композитора г. Мусоргского.