Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

Он не впервые крал у родаков. Время от времени таскал то хрустальный графин, то пару резных фужеров, то еще что-нибудь, чем редко пользуются, то материнские безделушки. Сдавал в ломбард, а деньги скидывал в общак, на гирик — его обычно покупал Йен.

— И че мне с этим делать?

— Это награды!

— Это я вижу. — Владелец подвального ломбарда, здоровенный лысеющий мужик, привык к стремным алкашам и нарикам, которые спускаются к нему, как Иштар в подземный мир. — Два каса.

— Это отцовские награды!

— И че?! Я их не сбагрю никуда, кому они вообще, на хрен, нужны. Две тысячи. — Глядя на сгорбленного, не стоящего на ногах Марка, ломбардный человек опустил локти на прилавок. Под прилавком лежал травмат. Большая рука свесилась к знакомой стершейся рукояти.

— Ладно. Давайте, — отрывисто бросил Марк.

— Вот и порешали. — Большая рука вернулась на прилавок и поползла к ящику с кассой.

— А вон тот мешочек еще можно? Подарочный.

— Мешочек? Полтораха тогда.

— За мешочек?..

— Тебе полтораха, дурень. И мешочек.

— А… — Марк пытался вкачать сложную абстинентную математику. — Ну давайте.

Сел в маршрутку, вышел через пару остановок и с третьей попытки отыскал районного барыгу, сутулый капюшон на ножках, с которым контачил Йен, — барыга должен быть трудноуловим, иначе его существование быстро прекратят конкуренты или мусора; кому надо, тот найдет. У этого поца был нормальный, не сильно бодяжный. Они были шапочно знакомы, тот Марка даже узнал. Йен часто у него покупал — и ему, как главному добытчику, всегда «протягивали», то есть отсыпали больше, чем другим, за то, что знал, где купить.

Полтора каса плюс остатки с прошлой недели (барыга в долг не давал, не идиот, и вообще успешные барыги не идиоты). Ладно, хватит грамма, давай. Грамм — каждому по два раза, если разбавленный, может, даже чуть-чуть останется, нормас. Вот только странно — выходило дешевле, чем всегда говорил Йен. Вот это вам, конечно, здрасте-здрасте, нужно будет обсудить. «Придется обсудить с Йенам», — залихватски решил Марк.

Прошел пару долго тянущихся, каждый с адов круг, дворов. Нашел нужную, просевшую, как посреди болота, хрущевку. Надо было все делать быстро, пока еще рано, пока остальные не собрались и не хватились, что Марка и Даши с ними нет. Кривые перила, рассада в обрезанных бутылках на окнах — букеты любимой девушке, бери не хочу, — поднялся на второй этаж. Нажал на кнопку звонка и вздрогнул от громкого дребезжания, будто звонок вывели в коридор.

Даша не удержала дверь, и та открылась настежь, с грохотом врезавшись в распределительный щиток. Из глубины квартиры доносился отчимовский ор.

— Пошли, — уверенно выдал Марк.

Дашины грязные волосы лежали большим валуном, будто начесанные. Лицо выражало слабую вежливую заинтересованность, с трудом пробивающуюся через тяжесть отходняка.

— Пошли. У меня есть.

Даша вяло закивала, влезла в сапоги на босу ногу, накинула поверх домашнего халата куртку.

— Давай недалеко только. А то я это, сегодня не але ваще. Тут есть, тут вот…

Марк тоже кивнул, но это Дашу не интересовало. Она спускалась первой и на него не смотрела.

Они зашли в ближайшую хрущевку, чуть поодаль от дороги, за деревьями, уже давно облысевшими. С пыхтением поднялись на последний — четвертый — этаж. Тут не было отдельной площадки, просторной и со ступеньками, — они сели в закутке лестничной клетки, у мусоропровода, он — на стопки старых книг, она — на примятую коробку. Впаянная в пол металлическая лестница вела к люку на крышу.

— Не кипишуй. Тут никто не ходит. Все разъехались да подохли.

— А-а…

Даша мотнула головой в его сторону. Ну? Давай, че сидим? Марк впервые покупал сам и боялся начинать. И все же достал.

Пара минут одышки, еще пара минут, еще, щелчок ремня с дополнительными лоснящимися дырками. Сначала было плохо, Марк испугался. Вскоре это прошло.

Иногда Марк удивлялся, как он, хоть и не с первого раза, попадал, учитывая дрожь и то, что вены на руках играли в прятки, уходили глубже, зарывались под кожу, становились тоньше, бледнее. Что сказать, опыт, пускай не внушительный.

И это пока ему еще хватало рук, и на том спасибо. А кто-то — ключицы, подмышки, ноги, пах (про затылок уже говорили). И, конечно, всегда так хочется уколоться, что плевать, если баян на всех один.

— Ну? — спустя время, окончательно заторчав от первой, радостно спросил Марк.

Даша попыталась вынырнуть из странного состояния и поймать взглядом Марка. Тот, хоть и сидел на пыльных книжках, все время в ее глазах дрожал.

Марку продали низкопробную косуху. А чего удивляться — пришел какой-то полулевый поц с деньгами, и сразу видно, что не шарит.

— Ну?!

— Ага, — вяло кивнула Даша, как бы одобряя, и от этого кивка ей сразу захотелось блевать. Не как когда блюешь при ломке, но все равно.

Марк — по собственному ощущению, добытчик, герой — удовлетворенно прислонился к стене. И уже нужно было решаться, почти два часа тут сидят, хоть они и пролетели за двадцать минут.

— А я ведь…

Борющаяся с тошнотой Даша глаз не открыла.

— А я ведь…

Глаз не открыла, только вопросительно промычала:

— М-м?

— Я тебя люблю.

— М-м.

Даша услышала шебуршание, какие-то резкие движения. Ей было бы все равно, даже если бы в этот момент на ней танцевало стадо здоровенных лохматых и очень шумных крыс.

— Смотри.

Нет.

— Эй.

Да не хочу.

Толчок в плечо.

— Даша.

Она со злостью открыла глаза.

На нее смотрел пацан с большими округлившимися, словно веки срезали, глазами и невозможно стремным умильным выражением лица. А в его руке поблескивала золотая цацка на красно-золотом тряпичном пакетике с новогодним узором — снежинки, елка, завитки. Октябрь, это был октябрь, Новым годом и не пахло, просто у ломбардного человека на прилавке лежал этот мешочек — в нем он хранил мелочь. Мелочь вы́сыпал, мешочек отдал Марку.

— Это че?

— Это тебе.

«Это пиздец», — успела подумать Даша и блеванула.

Теперь будто Лета, река забвения, река заблевания, пролегла между Марком и Дашей.

Опорожнение желудка Дашу взбодрило. Через минуту она вытерла губы курточным рукавом и усмехнулась:

— Так че это?

— Это тебе. Это… Я тебя люблю, понимаешь, давно уже любил, люблю, а… И это… тебе. Тебе подарок.

Небольшая золотая брошь, потертая, с тонкими цветочками, будто насмехалась над Дашей. «Дебил, господи, какой дебил», — подумали мы с ней тогда.

— А зачем это мне-то?

— Ну как…

— Блядь, какой ты, я не могу.

Даша встала, взяла брошь с мешочком со все еще протянутой дрожащей руки и развернулась. Мешочек вылетел и бесшумно упал на бетонный пол. Она открыла мусоропровод и кинула брошь в его прожорливую пасть. Брошь глухо ударилась о стенку, и больше ее слышно не было.

Даша с лязгом захлопнула мусоропроводную пасть.

— У тебя че, телки никогда не было, что ли?

Мутные покрасневшие глаза смеялись. Резонно предположив, что если сядет, то встать уже не сможет, Даша прошла огрызок коридора и заспускалась по лестнице.

— Придурок, — донеслось тихое до Марка.

Даша была задорно возмущена. Такие дешевые подлизки, к тому же он знает, что она с Йеном (не то чтобы они негласно не трахались на стороне, но, во-первых, сам факт, а во-вторых, трахались, не трахались, а вот это вот «я тебя люблю» — ну что за…), — с другой стороны, будет сегодня что рассказать ребятам.

Даша ушла, не боясь и не жалея — гирик все равно был третьесортным, для лошков, от него крыло не туда — ни туда ни сюда, а вечером у Йена должен быть тот, что обычно.

Марк раскачивался и отрешенно смотрел, как желтоватая в красную крапину блевотина медленно ползет к его грязным ботинкам. Встал с книг, поскользнулся и упал левым боком во внутренний мир своей любимой. Чертыхнулся, активно и многажды чертыхнулся, пнул дверцу мусоропровода и тоже заспускался.