Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

Начало темнеть. Марка брала ледяная злоба — за себя, за чувства, за усилия, за брошь, в конце концов, хотя на брошь и насрать. Кто он ей, какой-то мальчик, что ли? Додик, что ли?

Он обогнул хрущевку, направляясь домой, и заметил дверь в подвал. Она была приветливо приоткрыта, обнажая приятную черноту. Герыч слегка подотпустил, Марк подумал о броши — и пошел к двери. Хотел быстро найти брошь. Не потому, что она была материнской, ценной или типа того. А потому что — а хули?! Разбрасывается подарками, сука.

Вошел.

Жизнь Лары завертелась колесами фур немытых дальнобойщиков. Циферблатами часов нервных мужичков «задерживаюсь на работе, ложись без меня», свернутыми в трубочку купюрами мерзко лыбящихся братков.

Лара закреплялась в деле.

Было тяжело, но она знала, что справится. Сначала стояла на точке.

— Не холодно в одной юбке-то? Давай штаны нормальные купим, минус двадцать, — заботился Сава.

— Да не нужны мне штаны, — огрызалась Лара и, пряча обмороженные колени, выходила из квартиры.

К точке подъезжали мужики — и снимали.

Мужики от двадцати пяти до сорока пяти лет. Трахали в машине (две тыщи за час), увозили к себе или в отель (тоже две тыщи), иногда просто минет — только в презике (тыща четыреста), ну ладно, не только. За смену получалось неплохо, очень неплохо, особенно по сравнению с теремком в Хунково, хоть и половина за каждый выход шла Руслану, а из своей половины приходилось косарь отстегивать понятно кому. Еще косарь — сборщику. Ему вообще-то платил Руслан, как раз из тех денег, что собирал с девушек, но за нормальное отношение и помощь в решении конфликтов нужно было отстегивать. Чаевые Лара оставляла себе. Нагревать Руса на деньги было самоубийством, все на точке знали, кто и сколько примерно получал за каждую смену, смотреть и считать умели.

Среднестатистическая ночь была намного скучнее того, что показывают в кино. Стоишь себе спокойно благодаря крыше. Иногда забирают, но для галочки — выписывают штраф за распитие в неположенном и сразу привозят обратно. Некоторые пользуются. Кто поприличнее — платит по таксе, другие — за так. Всем нужно как-то жить и чему-то радоваться.

Лара вот радовалась деньгам. А жить начала, когда спустя четыре месяца перевели с точки.

Да, Лара закреплялась в деле и как вошла в него почти что с ноги, так и пробивалась дальше.

Она стала выездной. В борделе на комнаты ее ставили редко, девочек хватало, а вот за его пределами всех клиентов обслуживать не успевали. Ночной город никогда не спал и дышал, выдыхал по-бычьи горячий воздух в клонах-девятиэтажках, вычурных окраинных коттеджах и подпольных подвальных клоповниках. Как только над городом смыкался мрак, девочки заступали на службу. Надевали форму, наносили косметику, Рус время от времени проверял их строй, как генерал.

Лара больше не тряслась на морозе, ее вместе с другими девочками с точек сбора забирал водитель и развозил на заказы. Ставки были выше уличных, вызовы принимал и распределял диспетчер. Сплошные плюсы.

Поначалу Лара ненавидела мужиков, которые ее снимают. Но очень быстро ненависть прошла, они стали для нее никакими. Бесцветными, полутелесными — данностью, с которой нужно смириться. Как тараканы, когда живешь на первом, — брызгаешь дихлофосом, а потом забиваешь и просто свет ночью не гасишь; как весенняя аллергия — привыкаешь к вечно текущему заложенному носу, заливаешь капли трижды в день. Путь к деньгам лежал через мужиков, это было простое и очевидное условие задачи в прямом и однозначном, как луч прожектора, мире.

— А сколько вообще можно получать? Какая такса прямо у лучших? — Лара лежала, положив голову на ноги Юли, та устало гладила ее по макушке.

— Дорогая, ты брось это.

— Что?

— Есть кто берет и побольше, но… но не сильно больше. На, типа, элитных спроса нет.

— Что так?

— А думаешь, почему у нас нет дорогих борделей? Одни еще ничего, как наш, а другие так вообще на вид чуть лучше помойки. Выгоднее держать с десяток таких, чем один какой-нибудь люксовый.

— Но почему?

— Ну почему-почему… Не окупается, наверное. Да и понты — кто будет бегать, на колени падать перед проституткой. Ты же не с «Фабрики звезд», чтобы к тебе толпы приходили. Проще несколько черных набрать, и пусть себе ебутся по косарю за час, зато много. Курочка по зернышку, ну ты знаешь.

Лара промолчала. Потолок стал ниже, комната — меньше. Но у Лары было отчетливое ощущение, что у нее — именно у нее — все должно получиться. Вот только ноги брить… Через день, обязательно, это вам не деревня, еще крема, чтобы по ногам не бежала, как мелкая икра, россыпь воспаленных фолликулов. Ну и ладно, зато появились постоянники, и это не могло не радовать. Кто вызывал регулярно, кто как уедет жена или как получка придет — но вызывали. Одним из них был подполковник внутренней службы, тридцатидевятилетний, горчащий, но еще в расцвете суровых военных сил Георгий Григорьевич Буриди.

Лестница была такая — вниз, вправо и снова вниз. Темная. Марк прошел по ней, как по извилистому телу большой змеи, и, недопереваренный, вывалился в подъезд.

По стенам ползли трубы — потолще и потоньше, местами перемотанные темно-зеленым полотном. То тут, то там, как елочные игрушки, виднелись счетчики и круглые вентили — маленькие штурвалы. С потолков — провода, на полу — промявшаяся голая раскладушка, палеты и поваленный набок комод, где-то лужа, где-то — сугроб из пыли, снеговик из мусора. В полумраке пробегали маленькие хвостатые тени, в дальней, самой дальней подвальной темноте ядовитая тягучая слюна капала из улыбки сидящего на корточках бомжеподобного старика.

Марк этого всего не видел. Марк искал не это.

Он искал такую же пасть мусоропровода, как на четвертом этаже, — логично же, пасть тут, пасть там, мусоропроводная амфисбена, в городе такие повсюду. Но нашел просто широкую квадратную дыру в стене. Рядом с ней высилась гора перевязанных пакетов, бутылок, смятых коробок, ошметков еды — бака не было. Дворник давно отнес его за квартал отсюда, приятелям-бомжам нужнее, одеялко вниз, одеялко сверху — и живешь. В квадратной дыре загремело, и на кучу со стекольным бряцаньем приземлился очередной белый пакет. Стараясь держать открытыми слипающиеся глаза, Марк взглянул на кучу, вздохнул и, пошатываясь от внутриголовной круговерти, подошел к ней.

Как тут найти брошь, среди этой горы дерьма, огрызков четырехэтажного ада? Марк пощупал ближайший к нему пакет, не обнаружив ничего острого, опустился на него коленями и стал разгребать остальные пакеты, осматривать и отшвыривать коробки. «К черту эту суку», — подумал он. Брошь можно будет тоже продать, и явно подороже, чем никому не нужные отцовские наградки. «Сразу надо было сбагрить, — сетовал он, — не пришлось бы сейчас копаться». Сбагрить, да побольше, у матери этих золотушек до фига — когда в Буриди еще была вера в их семью, он щедро одаривал Варвару. А сейчас она их не носит и вообще выглядит как мертвец, так зачем ей. Он вернется и все заберет, все продаст. От нее не убудет, ему нужнее.

Марку показалось, что на вершине дерьмокучи что-то блеснуло. Нечему там было блистать, ближайшая бойница во двор была в пяти метрах, свет от нее не дотягивался, но Марк потянулся, чуть привстал, потянулся сильнее. Чтобы достать до вершины, пришлось лечь на мусор, прислониться к промокшей, рвущейся коробке. Голова закружилась сильнее, и Марк рухнул в мусорную кучу всем телом, будто придавленный сзади чей-то крепкой жилистой рукой, — и отключился.

В последнюю секунду почувствовал, как лицо оплетает, будто цепкий организм из классического фильма, банановая кожура. Желтый, сладковатый, теплый запах тухлятины ринулся в нос. «Просьба бананы и прочее есть вместе с кожуркой», — вспомнилась Марку наклейка в дряблом салоне маршрутки, на которой он в этот осенний вечер ехал к барыге.

Саве же вспомнился гной, который сегодняшним зимним утром вытекал из его члена. Густой, бледно-желтый, даже бело-желтый, как декабрьское солнце. Утром Сава посмотрел на трусы в пятнах, но нужно было выезжать подменить коллегу, и он решил, что это какое-то наваждение, недосмотренный сон, выплеснувшийся в реальность, — уйдет и пройдет, стечет. Схлынет. Но в середине смены, пытаясь поссать в туалете, он понял, что нет. Сон не проходил, гной не заканчивался — и если казалось, что выжал все, нужно было плотно сжать член у самого лобка, и тогда текло еще, как из тюбика зубной пасты с неограниченным запасом. Член болел как последняя мразь, еще болела голова, а к ночи разболелось горло. Резало так, что не получалось уснуть, горело так, что глаза слезились. Думал, что простыл, но ни кашля, ни насморка не было.