Читать книгу 📗 Ведьма Запада мертва (сборник) - Насики Кахо

Тут мама вдруг осеклась.

Я и сама смутно помнила то время, когда Блэки какое-то время жил в городе.

— Теперь я понимаю, что ужасно поступила тогда с Блэки. Бабушка была против, но, когда я сказала, что, если и Блэки тоже умрет, мне будет слишком тяжело, она уступила. Наверное, потому, что поняла: я на самом деле беспокоилась за нее. Ведь тогда бабушка осталась бы совсем одна.

Мне не казалось, что бабушка из тех людей, которых может сломить одиночество. Но я знала, как умер Блэки. После мучительных обследований в центре у него обнаружили опухоль, и дело дошло до серьезной операции, во время которой пришлось даже срезать часть тазовой кости. Но операция все равно не помогла. Если бы его не трогали, он, наверное, прожил бы немного дольше.

«Прости меня, прости… Ты ведь хотел умереть дома, рядом с бабушкой…» — плакала мама, сидя возле Блэки.

Она рассказывала, что с самого детства, если мама плакала, Блэки всегда подходил к ней, тыкался носом, лизал руки, старался утешить. Наверное, и тогда он тоже хотел ее утешить: изо всех сил пытался завилять хвостом, вытягивал шею, стараясь лизнуть мамину руку. Но сил у него уже не было. В конце хвост бессильно опустился, и Блэки умер.

Честно говоря, я и сама не знала, действительно ли видела все это собственными глазами, или мне только кажется, будто видела, потому что я столько раз слышала эту историю. Но похоже, в тот момент я и правда была там. Одно я знала точно: с самого детства этот рассказ врезался мне в память, потому что каждый раз, когда мама его вспоминала, она плакала.

При такой смерти можно было бы подумать, что Блэки затаил на маму обиду, но мне почему-то так не казалось.

— Ты думаешь… это Блэки преследует тебя после смерти?

Мама решительно покачала головой.

— Нет-нет, совсем наоборот. В последнее время я все чаще думаю, что даже после смерти Блэки еще беспокоится обо мне и потому не может уйти к дедушке, которого так любил.

— А, то есть он приходит встречать тебя к станции?

— Вот именно.

На миг я даже растерялась: до чего уж удобный для мамы получался вывод. Но после всего, что я сейчас услышала, мне и самой стало казаться, что Блэки и правда мог вернуться ради мамы. Мама, видно, опять все это вспомнила, потому что снова тихо всхлипнула и зашмыгала носом.

И в этот момент за темной сеткой двери послышался какой-то звук.

Мы с мамой невольно переглянулись.

Ш-ш… Ш-ш… Ш-ш… Ш-ш…

Было похоже на движение какого-то животного. Но ведь вокруг сада был забор, и снаружи никто не мог сюда пробраться. Я замерла и напряженно вслушивалась в этот звук. Занавеска качнулась.

— Блэки, — мама поднялась и повернулась к окну, — со мной теперь все в порядке. Ты можешь идти туда, куда хочешь.

А потом, помолчав мгновенье, мама громко сказала:

— Можно!

В тот же миг занавеска снова шевельнулась, и мне показалось, будто за окном мелькнула черная тень. Я затаила дыхание. Но больше ничего не было слышно, и снаружи снова стало тихо.

Когда мама повернулась ко мне, губы у нее были крепко сжаты. Я подумала, что она сдерживает слезы, чтобы Блэки за нее не волновался.

Это была не «страшилка» вроде тех, что обсуждают с друзьями, и все же в тот момент я почувствовала какой-то пробирающий до мурашек холодок.

Через несколько дней мама с грустью в голосе сообщила, что черная тень на дороге больше не появлялась. Когда она рассказала об этом бабушке по телефону, та только сказала: «Блэки был очень любящим псом». А вот папа совсем в это не поверил. Говорил, что маме просто мерещится, потому что она до сих пор чувствует вину перед Блэки. Вот если бы это видели сразу несколько человек и все признали бы, что это правда случилось, — тогда другое дело.

Наверное, папина позиция и была тем самым «взрослым взглядом» на вещи. Но даже сейчас я иногда вспоминаю тот холодок, и мне кажется, что это все-таки были не те мурашки, что бывают от страха. Было чувство, будто столкнулся с чем-то не из этого мира, но все же это ощущение нельзя назвать страхом. В нем было что-то более серьезное, почти духовное.

Я начала понимать и другое: папины «факты» и «истории», которые живут в сердцах людей, — это совсем разные вещи. Их нельзя путать. Но что именно в каждый отдельный момент окажется правдой для тебя самого, наверное, можно только тихо решать про себя.

Зимний полдень

На кухне шумело радио и клубился пар.

— Доброе утро, Май! Ты уже проснулась? — улыбнулась бабушка, заметив меня сквозь облако пара.

Она была англичанкой, но с молодости жила в Японии и говорила по-японски совсем свободно. С тех пор как я пошла в начальную школу, на все длинные каникулы я приезжала погостить к бабушке. В этот раз — в шестом классе, то есть на последних зимних каникулах начальной школы. Дедушки уже не было, и бабушка жила одна.

— Доброе утро, бабушка.

Я была еще совсем маленькой. Проснувшись и обнаружив, что бабушки нет рядом, я в полусне вышла на кухню прямо в пижаме.

— Холодно же, — сказала бабушка и, сняв со стула свою вязаную шаль, набросила мне на плечи, после чего завернула меня в нее потеплее.

Шаль была насквозь пропитана дымом очага. Меня окутал запах копоти. Стоит мне теперь вспомнить тот дом зимой, как вместе с воспоминанием всегда возвращается и этот запах. Дымный, но теплый. Как бы ни щипало от дыма глаза до слез и частого моргания, ничто не могло сравниться с тем немного сырым, простым и честным теплом.

— Пойду переоденусь.

Вернувшись в комнату и сняв пижаму, я почувствовала, как от холода руки покрылись гусиной кожей.

— У-у, холодно.

Стуча зубами, я, вся сжавшись, быстро переоделась и снова пошла на кухню. Оттуда я вышла на улицу. Стоило мне открыть дверь, как тут же с шумом на меня налетел ветер, и я невольно зажмурилась. Лицо от холода сразу стянуло, так что стало даже больно. Я взглянула на таз возле уличного крана и удивилась: вода в нем замерзла. Я бегом вернулась на кухню.

— Бабушка, вода замерзла!

— А-а, конечно. Зимой, пожалуйста, умывайся в ванной. Сейчас налью тебе горячей воды.

Бабушка налила в металлический таз горячую воду из чайника, стоявшего на печке, разбавила ее холодной и протянула мне. Я взяла таз и пошла в ванную, где наскоро умылась и почистила зубы. В городе, конечно, зимой тоже холодно, но все равно мне ни разу не доводилось мерзнуть так, чтобы холод пробирал до самого нутра. В этом холоде была какая-то беспощадность, словно он проникал в тело через каждую пору на коже.

— Помню, в первую зиму в этом доме вода в стакане, который дедушка ставил себе перед сном у изголовья, к утру замерзла, — с улыбкой сказала бабушка за завтраком, держа в руках чашку чая.

— Правда? Прямо как морозилка…

— Да, натуральная морозилка. Если оставить сок на улице, он превратится в щербет.

— Ух ты… Ну да, точно. Ведь это и правда как морозилка. Вот бы и летом так можно было.

Все мои мысли тут же закрутились вокруг слова «щербет». Наверное, у меня даже глаза загорелись.

— Да, хорошо бы. Но летом жарко. А когда жарко, на улице ничего не замерзает.

Бабушка, как и прежде, говорила это с улыбкой, но, хоть я и была тогда маленькой, я, конечно, и сама это понимала. Неужели она всерьез пытается меня вразумить? Или это шутка? А если всерьез, то неужели она считает меня ребенком, который даже таких вещей не понимает? Мне стало тревожно, и я тихо сказала:

— А я вообще-то знаю, что, когда жарко, на улице ничего не мерзнет.

Бабушка вдруг фыркнула от смеха:

— Я тоже думала, что ты это должна знать.

И я с облегчением поняла: значит, это все-таки была шутка. А потом мне стало неловко за себя, за то, что я зацепилась за такую мелочь.

Тогда меня очень волновало, как меня воспринимают другие. И в то же время было стыдно, что я вообще об этом думаю. Стоило снова начать размышлять о таких вещах, как я все больше себе не нравилась. Я принялась без конца размешивать ложечкой яйцо всмятку в подставке. Бабушка посмотрела на мои пальцы и медленно сказала: