Читать книгу 📗 Ведьма Запада мертва (сборник) - Насики Кахо

Сняв ковшик с огня, бабушка продолжала помешивать крем и медленно, словно вытягивая слова из самой глубины себя, сказала:

— Ничего не поделаешь. В твоей природе заложено глубоко чувствовать вещи, и с этим остается только смириться.

Услышав это, я покраснела. Сначала меня кольнули растерянность и внутренний протест, а потом пришло облегчение. Такое облегчение, как когда опускаешься в горячую ванну: в первый миг тело невольно напрягается, но потом постепенно расслабляется. Это была та самая полная, безоговорочная успокоенность, когда понимаешь: эта вода на твоей стороне, можно больше не сопротивляться. Слова о том, что с такой натурой ничего не поделаешь, были полной противоположностью привычному «стань сильнее, чтобы тебя ничто не могло ранить». И все же в них была какая-то странная убедительность. Мне и раньше казалось, что, сколько бы я ни старалась, пока я остаюсь собой, что-нибудь все равно будет причинять мне боль. Но в тот момент, хотя бабушка, можно сказать, вынесла мне окончательный приговор, я почему-то не почувствовала, будто впереди одна беспросветная тьма. Наоборот, на душе у меня стало светлее. Да, именно так: будто где-то впереди на моем пути зажегся слабый огонек. И бабушка продолжила:

— Май, ты девочка умная и хорошо себя знаешь. И внутри у тебя есть твердая уверенность: что бы ни случилось, какие бы раны ты ни получила, они не сломят тебя окончательно.

Эти слова вдруг перенесли меня в совсем иное измерение, туда, откуда можно одним взглядом окинуть всю собственную жизнь. Мне тогда было всего двенадцать. Я еще ничего не знала о мире, у меня почти не было опыта. Но это не имело значения. Я вдруг ясно поняла: дальше со мной тоже будут происходить болезненные вещи и мне придется раз за разом проходить через них, неизбежно получая раны — как душевные, так и физические. Это было похоже на то, как в горах посреди ночи вспыхивает молния, и на миг все вокруг становится видно. Многое еще случится. Будет и такое, от чего и душа, и тело окажутся изодраны в клочья. Но это все равно не уничтожит меня. Как не уничтожило до сих пор.

Я не знала, что ответить, и молчала. А бабушка сказала:

— Что бы ни случилось, нужно говорить себе: «Это меня не сломит». Даже если в тот момент тебе не будет в это вериться, где-то в душе и в теле все равно начнет понемногу упрямо пробиваться росток жизненной силы.

«Это меня не сломит».

В моей жизни потом и правда случались вещи, которые в тот момент казались смертельными. Но всякий раз я верно соблюдала бабушкино наставление и снова и снова, как заклинание, повторяла: «Это меня не сломит». Даже когда бывали дни, в которые я не могла подняться с постели, эти слова, как теплый зимний свет после полудня, терпеливо впитывались в промерзшую до дна землю.

Это меня не сломит. Никогда.

И тебя это не сломит. Никогда.

— Бабушка, ты прямо как фея из «Спящей красавицы».

Наверное, мне было немного не по себе оттого, что меня все время только поучают, и потому захотелось сопротивляться. А еще, должно быть, мне просто захотелось блеснуть метафорой, которая вдруг сама собой пришла мне в голову.

— Фея из «Спящей красавицы»?

— Ну да. Когда принцесса родилась, злая фея наложила на нее проклятие: когда ей исполнится пятнадцать, она уколет палец веретеном и умрет. Все пришли в отчаяние, а потом появилась добрая фея и тоже произнесла заклинание. Она сказала: «У меня нет силы снять это проклятие совсем, но я могу немного его изменить. Когда ей исполнится пятнадцать, она уколет палец веретеном и заснет, будто мертвая. Но потом придет принц и разбудит ее».

— А-а, вот оно что.

Надо признать, метафора у меня получилась на редкость точная.

Бабушка предсказала мою судьбу, но вместе с этим дала мне и заклинание, которое должно помочь с ней справляться. Чтобы потом, когда ее уже не будет рядом и она не сможет подбодрить меня сама, я все-таки сумела как-нибудь выстоять своими силами. В конце концов я так и не смогла противостоять той абсолютной любви, которой меня окружала бабушка. Как бы я ни бунтовала, все всегда заканчивалось полной капитуляцией. Да и вообще, этому изначально не стоило сопротивляться. Да… не стоило сопротивляться.

— А я вот думала рассказать тебе о достоинствах того петуха… — С этими словами бабушка полила кекс заварным кремом, чуть склонила голову набок, словно в замешательстве, и виновато добавила: — Только вот ничего на ум не приходит.

Это было так мило, что я невольно рассмеялась. И почему-то сразу почувствовала себя счастливой.

— Бабушка, я тебя так люблю.

Бабушка, как всегда, с той самой лукавой улыбкой ответила:

— I know.

Где-то снова прокричал петух, а затем, словно ему в ответ, вдалеке неторопливо протянула свое «ка-а-ар» ворона. Мне кажется, сейчас я, пожалуй, уже смогла бы поговорить с бабушкой о достоинствах того петуха. Все это осталось в далеком прошлом, но время от времени эта сцена вдруг так ярко всплывает в голове, что невольно я закрываю глаза. Мягкий свет зимнего дня заливает кухню через окно, окрашивая стены, стол, посуду, кекс и половину бабушкиного улыбчивого лица в густой оранжевый цвет. Полуденный свет свежей, чистой зимы.

Веточки в очаге

Солнце с каждым утром вставало все позже и позже.

Я проснулась, приподнялась, кое-как сложила одеяло, встала и включила свет в комнате. Пошла на кухню, налила воды в чайник и поставила его на огонь. На всю эту цепочку привычных действий у меня теперь уходило больше времени, чем раньше. Когда-то все это давалось мне куда легче.

Я открыла кухонную дверь, впуская в дом свежий воздух. Воздух был прохладный, влажный, в нем уже чувствовалось предвестие осеннего леса и намек на то, что погода вот-вот испортится. Снаружи еще держалась предрассветная темнота. Осторожно следя за нетвердыми шагами, я вернулась в спальню, и к тому времени, как убрала постель, вода уже закипела.

Я налила кипяток в пустой чайник, чтобы его прогреть, потом вылила эту воду в раковину и поставила чайник на стол. Дважды зачерпнула ложечкой чай из банки, всыпала листья в чайник, от которого уже поднимался пар, залила их кипятком и, закрыв крышкой, оставила настаиваться.

Включила радио. Диктор читал утренние новости. Я сняла с полки чашку и ту кружку, которую оставила девочка. В день отъезда из этого дома она долго смотрела на эту кружку, а потом сама поставила ее обратно на полку. Я это видела. Она могла бы забрать кружку с собой, но оставила ее здесь, словно собираясь еще вернуться. Хотя сама она, наверное, не придавала этому такого смысла. И с тех пор всякий раз, когда я смотрю на эту кружку, меня переполняет теплое чувство. Эта кружка согревала меня, пока девочка жила здесь, и даже теперь, когда она уехала, все так же продолжает согревать. Я налила чай в две чашки. Пусть и сегодняшний день пройдет у нее в тепле, в душевном и телесном покое.

Из кружки тихо поднимался пар.

Я тоже сажусь и пью чай. По радио негромко продолжают передавать местные новости. За окном ветер бьется в стекло оконной рамы. Голос диктора сменяет голос синоптика. Давление и правда сильно упало. Слова «осенний дождевой фронт» — выражение, кажется, свойственное только японскому языку и одно из моих любимых, — сообщают о том, что он смещается к югу, а погода будет меняться стремительно, «как кошачий глаз». Для прогноза погоды это было довольно необычное выражение. Интересно, имеется ли в виду, что радужка кошачьего глаза то расширяется, то сужается в зависимости от света? Я никогда внимательно за глазами кошек не наблюдала, но, может быть, в прошлом кто-то из японцев, любивших всякие шалости, как-то решил проверить это сам. Поднес к кошке что-нибудь яркое и следил, как меняется ширина ее зрачков. Я рассеянно думала об этом, глядя в окно.

Дождя пока не предвиделось, но посев шпината, который я собиралась закончить до полудня, лучше немного отложить. Нужно занести в дом самые большие тыквы, что валяются на грядке, и наконец-то покончить с ними. Надо будет состряпать тушеную тыкву с фасолью. Постирать только самое мелкое и развесить в «солнечной» комнате. Думая обо всем этом, я кладу хлеб в тостер. Ставлю на стол две банки: с маслом и с джемом. Потом кладу тарелку и нож. Добавляю в чашку молока и снова наливаю чай.