Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

— Майя, — понял Лебедянский. Прозвучало так, будто он потратил на это имя последний отпущенный ему воздух. Он ощутил, как сердце перестает быть четырехкамерным и толкать кровь, становится вялым безмышцевым мешочком с жидким черным предательством на дне.

Он считал, что она старше, ближе по возрасту к нему, к Лебедянскому. Обманул голос — слегка тяжелый, будто баритон, и в то же время высокий, как гудок паровоза. Ровная, взвешенная речь. Лебедянский надеялся на пятьдесят пять, так разница была бы совсем незаметна, ведь и он на пенсию вышел раньше обычных белых людей — преподавательский стаж, ученая степень, и вот в свои цветущие шестьдесят один он уже два с половиной года как был свободен от Нины, от всего свободен, кроме истории и Японии. И — Майи. Ну хотя бы пятьдесят лет — тоже ладно, были бы шансы.

Бог с ним, он просто надеялся, что она не окажется чьей-то женой. Точнее, даже не думал, что она может оказаться чьей-то женой. А уж женой Геры, его Геры…

И что это выпирает из распахнутой шубы? Беременна? Но почему, зачем?! Черное предательство обзавелось еще одним слоем, будто в изношенном сердечке мешали шот Б-52 (а то и Хиросиму), и бабочки в животе бились о стенки желудка и стремительно, неумолимо дохли в кислотной среде.

— Что вы от людей-то прячетесь, Сергей Геннадьевич? — Гера кивал официанту и добродушно, слегка неловко улыбался бывшему наставнику. — От друзей.

Лебедянский не заметил, как его увели из студии. Они куда-то шли, Гера что-то рассказывал, а его жена несла небрежно брошенные ей исторические журналы (обещанный приз!), где были и статьи престарелого мэтра, иногда выдавала милую вежливую улыбку и вставляла короткие комментарии. Лебедянский очнулся в ресторане через полтора квартала и озирался, нервно смотрел в окна, пытаясь понять, где он и как ему ехать домой, хлебал игристое на автомате, как его сосед — шахматный алкоголик — ледяную, тягучую, из морозилки, водку под неровно отрезанный хлебушек с куском дешевого сала и обильно пупырчатые женушкины соленые огурцы.

Надеялся, что пузырьки заполнят его и он сможет отсюда улететь, как гробницу разломав надвое потолок и разрушив над ним населенные, неприятно живые квартиры.

Лебедянский вообще чувствовал себя неуютно из-за того, что все в ресторане были какие-то недопустимо, неприлично живые, жестикулировали и громко говорили. Совсем не умели держать себя в руках, прятать счастье. Он привык к молчанию. Привык к тишине аудитории, к тому, что говорит один. Привык к внутреннему голосу во время духовных практик, в конце концов. Но не к оживленным разговорам в большом зале.

— Так чем вы сейчас занимаетесь? Кроме программы. Работаете над чем-то большим, серьезным, Сергей Геннадьевич? Сколько себя помню, вы все время над чем-то работали.

Предатель держал фужер с шампанским, намереваясь услышать про большой, монументальный труд и выпить за него.

Ну нет, Лебедянский не доставит ему такой радости. Назло Гере он был готов отказаться от всего, от всех своих текущих больших работ, лишь бы тому не досталось никакой радости, вообще никакой, даже за своего учителя. А нет, работ-то никаких нет, трудов нет — только внутренний сад камней.

— Сергей Геннадьевич — просто светоч русской истории, дорогая. Таких умов, знающих буквально все, в наших гуманитарных кругах нужно еще поискать. Помню первую лекцию у него: я тогда опоздал, Сергей Геннадьевич уже начал…

Майя старательно делала вид, что слышит эту и другие истории мужа в первый раз, а светоч русской науки только подергивал бровями и бросал взгляд на пустую бутылку в ведерке, думая, закажет ли Гера вторую. Очень, очень было надо, раз уж сидеть тут, в оборзевше веселом кромешнике.

— Я не думал, что вы… женаты, — буркнул Лебедянский скорее скатерти, чем собеседникам.

— О, да-да-да, мы и надеялись сделать вам сюрприз!

— Двойной сюрприз получился, — опять улыбнулась Майя.

Он думал: имя какое редкое, приятно старомодное — Майя. А оказалось вот. Кто она хоть такая, моложавая прохиндейка-то? Нет, даже знать не хочу, обрубал в себе Лебедянский. Но Майя все равно рассказывала о своей работе психологом.

— Довожу последних клиентов, пока позволяет срок, — говорила Майя, но быстро поняла, что Лебедянскому эти разговоры по боку, как молчаливому ребенку, которого против воли затащили на сеанс родители.

— Мы еще в прошлом году наткнулись на вашу передачу, летом, случайно, можно сказать. Иногда слушаю кислогорское радио, понимаете? Интересно, как тут у вас, родное все-таки. И как-то — ба! — слышу ваш голос, даже не сразу узнал, фоном играло.

— Гера всегда отвечал правильно. На ваши вопросы в конце. — Майя думала, может, хоть разговор о программе разбудит Лебедянского, который испуганно поглядывал на них с Герой, дергался при появлении официанта и в основном молчал, вжав голову в плечи.

— Темы были знакомые, — отмахнулся Гера.

— Но всегда стеснялся позвонить.

— И решили позвонить… вы?

Увидев расплывающиеся от слез, дребезжащие гневом покрасневшие глаза Лебедянского, Майя подумала: «Как интересно было бы с ним поработать». А потом подумала: «Зря мы приехали». И еще: «Слава богу, что между нами стол и вокруг люди. Хотя остановит ли это его?» Майя ощутила в животе толчок внутрь, у самых ребер, не понимая, ребенок это или страх.

Внимание Лебедянского перехватил Гера, начал рассказывать, как помогал жене отвечать на вопросы. Но ничего не рассказал про спасительную, ужасную, мерзкую жалость, какую испытывают по отношению к брошенным и ненужным. Майя и не думала звонить. Люди, дозванивающиеся в передачи, представлялись ей существами из другого мира, странными и недалекими. Делать им нечего, что ли? Но когда послушала эту тишину, этих жалких подсадных, эти безнадежные старческие вздохи, посмотрела на мнущегося от неловкости мужа — взяла телефон и набрала. А потом еще. И еще. И — еще. И звонки на «ХопХэй. фм» стали доброй традицией. Если Гера не был в рабочем завале, ее не сгибал токсикоз, они не уезжали отдыхать — звонили. Гера слушал вопросы, кивал, Майя нажимала на сохраненный контакт и под речитативный шепот мужа называла правильные ответы. Гера начал даже выписывать журнал со статьями Лебедянского, хоть выпуски можно было найти на сайте, и сразу понял, что зачастую лекции на радио — переработанные тексты из свежих номеров и вопросы составлены по ним же. Это знание дало им преимущество в викторинах.

По вторникам Майя с Герой чувствовали себя немного героями, друзьями старому профессору — хорошими людьми.

В одном из этих хороших людей и в Лебедянском оседала вторая бутылка, а разговор по-прежнему буксовал. Майя скучала, с опаской глядя на полубезумного пьяного старика, и заливала соком погибшую в зачатке беседу. Лебедянский озлобился. На вопросы что-то бурчал невпопад, дергал головой, сжимал кулаки, резко и громко ставил фужер на стол и иногда не к месту посмеивался. Было очевидно, что он не хотел здесь находиться, проводить с ними вечер. Что зря они прилетели.

Когда они везли подергивающегося от возбуждения историка в такси, Майя держалась за ручку дверцы, вжималась в пластик, растворялась в обивке, пряталась за небольшой сумкой на коленях. Гера, не поняв ее намеков, уступил Лебедянскому место сзади, рядом с ней.

— Знаете, я ведь пишу книгу, — развернувшись на переднем пассажирском, сказал не терявший задора и надежды Гера. — О чем и диссертацию писал — про жизнь евреев в лагерях смерти. Там будет все! От «душегубок» до оркестров перед камерами и открыток родственникам. Такая, знаете, историческая, документальная, конечно, но в популярном ключе. Сейчас востребованы. Я ее делаю как путь заключенного, от перевозки до казни, с разными ответвлениями. Например, первая глава — про перевозку, доставку в лагерь, вторая — про встречу на месте и распределение…

— Понятно. — Лебедянский хлопал глазами, пытаясь избавиться от налетевшего, как рой болотной мошкары, игристого опьянения.

— Вот, и так читатель вместе с… В общем, пройдет весь путь от начала до… конца. Как путешествие… — Гера приуныл.