Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

В ответ раздавался только протяжный, тяжелый вздох.

— Ну прямо как рыбки в аквариуме. Пузом кверху. Может, не прямо сейчас, но вообще скоро я бы уже пошла дальше куда-нибудь. Муж-то чего, сам пускай справляется. А то хожу как дура. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Не, я понимаю, конечно. Все так ходят, я же вижу, вон Тамара Семеновна на своих раскорячках уже полшара обошла, в самолет забралась, в Дубаи слетала, а то при жизни только Туапсе да Туапсе. А мне на хрена Дубаи эти. У меня и Туапсе никогда не было, а на Дубаи так вообще уже наплевать.

Не получая ответа, Нина поджимала мясистые, после рака подернутые кривизной губы, но не сдавалась.

— Наплевать, говорю, мне на Дубай твои, слышишь? Я бы еще, может, немного и походила, если надо. Но так, не очень долго, у меня же ноги больные, слышишь, нет? Ноги, говорю, больные! — кричала она, не поспевая за быстрым шагом. — Я долго не могу. А что потом-то? — продолжала она тише, когда нагоняла. — Может, сразу туда? А? А то чего я здесь как дура, с этими вот… Может, как нагуляюсь, туда уже?

— Слышал, грю? Тебя Йен ищет, — кричали под окном, швыряя слова до пятого этажа.

Слова падали обратно на тротуар, как мяч, не доброшенный до корзины. Гул в ушах сводил на нет все попытки Марка что-то расслышать, а дрожь, озноб, пульсирующая боль и бесконечная диарея лишали всякого желания это сделать. Кто-то что-то ищет, и пусть ищет, молодец, а ему бы в открытое окно не вывалиться, душу вместе с ядовито воняющим дерьмом не высрать (только в туалет его Буриди и пускал) и пережить адовую ломку или как-то достать хапку. Но где ее достать, как? Не докинут же на пятый этаж. Да и кидать некому.

Он даже не сразу понял, что его по-настоящему волокут. Что крепкие поджарые руки на самом деле подхватили его, лежащего у кровати, под мышки и понесли, быстро и не церемонясь. Думал, что это еще абстяк, турбулентность, какая бывает, если долго не вмазываешься. Но руки оказались реальные, они плыли по воздуху уверенно и так же уверенно закидывали Марка на заднее сиденье подержанного мерина, а потом безапелляционно захлопывали дверцу.

Помощник Соловцова сел справа от Марка. Соловцов — правая рука Буриди — подошел к начальнику.

— Значит, слушай сюда. Отвозишь, оформляешь. Не говори, что от меня. Без документов и прочего. Но дай понять, что вы не с улицы пришли. Скажешь, что героинщик, пусть прячут, мне все равно, куда прячут, но чтобы никто ничего не узнал. Пусть хоть в подвале держат и жрать не дают. Подохнет, так хоть не у меня.

— Сделаю, Георгий Григорьевич. Я договорился уже, как только вы сказали про пацана…

— Хорошо.

— Одноместная, с круглосуто…

— Да понял я. Отчитываются пусть тебе. Мне докладывай, только если будут результаты или что-то важное. И чтоб ни одна живая душа. Понял?

— Понял, Георгий Григорьевич. — Соловцов давно научился произносить имя начальника быстро, скороговоркой, пока тот не успел его перебить.

— Добро. Поехал давай. Потом за мной вернешься, в институт надо.

Соловцов повел резво, как обычно не считаясь на дороге ни с кем, обгоняя с обеих сторон, пересекая сплошные и без замедления тормозя. Черный мерин, блатные номера, блатная работа и высокопоставленный начальник — с Соловцова спросу нет.

Помощник сидел бессловесный и спокойный, как гора. Левое его запястье было обмотано ремнем безопасности, который удерживал Марка и тонкой пастью защелкивался в замок. Правое запястье оканчивалось мясистым армейским кулаком в буйных волосах, готовым успокоить слишком громкого пассажира. Но Марк не вырывался, только протяжно, низко стонал и то прижимался башкой к подголовнику, то елозил по сиденью.

На широком бледном сосредоточенном лице Соловцова была легкая, как разбавленная соком водка, улыбка. Скрюченный отломки нарик радовал его до потных ладоней, зуда и огненных волн в паху. Как щенки, которых он запирал в шкафу в детстве, повизгивавшие в темноте и с глупой надеждой пытавшиеся убежать, стоило приоткрыть дверцу. Как женщины, которые с криком и матом пытались вырваться из-под него, а когда он, с дрожью в напряженных ногах, кончал, уже не имели ни сил, ни желания сопротивляться. Как духи, которых он долго не отпускал из казарм к бабам, постанывали и пускали слезы от понимания собственного бессилия. Как додики, которые решали, что Соловцов простит долг, а не пройдется по их разжиревшим бокам телескопической дубинкой, очень удобно помещавшейся за ремень, сзади. В щенках из детства надежда не умирала до самого конца. В людях надежда умирала быстро. И то и другое Соловцова радовало, не могло не радовать. Волновало. Заводило до тесноты в ширинке и покалывания в руках. Если бы ноющий пассажир не был сыном Буриди, он бы отправил помощника домой и развлекся как следует, как нарик того и заслуживал. Даже жаль, что он вез отпрыска начальника — уж больно сладко тот завывал: это ошибка, мне нужно выйти, куда вы меня везете, мне очень плохо, высадите меня. Жаль, что его ждала одноместная палата с неплохим ремонтом, терапией и четырехразовым питанием. Прямо санаторий, а не реабилитационный центр.

Он не в первый раз по приказу начальника вез того, у кого можно отобрать надежду, да и не в последний. Да. Работа у Соловцова была хорошая.

Даня написал, что останется у Вити, вернется завтра. Марина даже громко выдохнула — будто в легких сняли предохранитель. Не нужно было готовить сыну ужин, запланированные отбивные: возиться полчаса с панировкой, а потом стоять над плитой, харкающей кипящим маслом, ждать явления корочки народу.

Вот она жизнь: сидячая работа — остеохондроз и ожирение, стоячая — варикоз и артрит — выбирай. Парикмахером Марина работала уже не вспомнить сколько (шестнадцать) лет. Курсы, повышение квалификации, новомодные мастер-классы, дипломы с ужасным дизайном из прошлого века — а зарплата расти не спешила. В отличие от цен на все, буквально все. Марина временами сомневалась, правильно ли выбрала профессию, — но разве ж она ее выбирала, без высшего образования и нормальных знакомых, с младенцем на руках в новом городе. Только недавно повезло — рядом открылся салон премиум-сети с прекрасным названием «Гедонистка». Марина ворвалась туда и сказала, что не уйдет и будет здесь стоять, пока ее не возьмут на работу, как воняющие алкаши с асфальтовой болезнью на распухших мордах стоят у кассы и орут, что не свалят, пока им из-под прилавка не достанут пузырь. Марину — со скрипом — взяли.

Ее не волновал ни статус салона, ни собственный уровень владения ножницами. «Триммером мы не стрижем, Марина, только в крайнем случае, если совсем под ноль, — язвила администратор, такая же, как хозяйка сети, хамка. — Все ручками, ручками, берешь клинки, и давай». Хотя ножницами научилась работать она хорошо. С самого детства так было: получала задачу и решала ее, так вот научилась, наловчилась и стала неплохим специалистом, сама того не заметив.

Ей сына содержать, ей брать в ипотеку вторую квартиру. А если Даня не поступит на бюджет — вынь да положь еще миллион. Но да, вместе с обилием гарсонов, градуировок и слайсингов на Марину свалились и деньги побольше. И зарплата была — подзамочным шепотом разве что сказать — белая! Марина даже завязала с подработками, почистила профили на «Авито» и «Профи. ру», постоянников пригласила в новый салон, а одному самому главному постояннику вскоре решила отказать — немолода уже ездить по вечерам через весь город начиненной, как тротилом, хронической усталостью (почти всю рабочую жизнь два через два без отпусков, где — до «Гедонистки» — без официального оформления отпуск-то взять), от которой не спасали ни витамины, ни алкоголь, хотя алкоголь Марина особо и не любила. В общем, зарплата теперь была норм. ДМС в Кислогорск еще не завезли, во всяком случае в салоны красоты. Зато клиенты приходили хотя бы ухоженные. И от коллег теперь не нужно было выслушивать идиотские суеверия: расческе упасть — прическе пропасть; на себе не стриги — здоровье береги; мужа не стриги — брак береги.