Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 28

— Чем ты собираешься защищаться? — спросил я.

— Вот этим, — сказал сосед и достал из кармана пиджака медицинский молоток, которым обычно стучал по коленкам своих пациентов.

Весь оставшийся день мы с отцом по приемнику «Спидола» ловили зарубежные голоса, танцевали вместе с Маленькими лебедями на сцене Большого театра, звонили знакомым и уточняли, известны ли уже пароли и явки для тех, кто собрался уйти в подполье. И в то же время мне приходилось изо всех сил загонять внутрь рвущиеся на волю мысли: не сам ли я предрек этот хаос, выпустив его из глубины своего сновидения, в котором Ленин разбивал бутылку «Stolichnaya vodka», комсомольцы разбегались в разные стороны, а здание рушилось, хороня под обломками все, что составляло суть прежней жизни.

Если бы до этого я был уже знаком с паном Вуйциком, он мог бы мне объяснить, что той ночью я просто работал совместно с событиями, происходящими во Вселенной, а мой сон кричал во мне, как кричит от ужаса только что родившийся ребенок, который, вынырнув из черноты космической утробы, все еще связан болезненной пуповиной с нервными окончаниями исчезающего в пространстве времени.

Но пан Вуйцик в то время пил вино у себя в барселонской лавке, и все, что я мог сделать теперь, рассказать ему эту историю, как бонус к принесенной в подарок булькающей матрешке.

Глава 4

Лиловый туман

Эпизоды с рухнувшим зданием и попыткой государственного переворота завершили череду сновидений, которые внезапно вспыхивали в складках моей памяти точно так же, как порой внезапно выпускают языки пламени дотлевающие угли погасшего уже костра.

Правда, после всего этого мне померещилось еще кое-что — гигантская, сделанная из гипса статуя булькающей матрешки. Она гордо возвышалась над моими ночными кошмарами, и единственное, что отличало ее от эталона, изготовленного в кооперативе «Собачий вальс», была прикрепленная к животу внушительного вида гипсовая шарманка. Матрешка стояла неподвижно, а из глубины шарманки, словно лента из телеграфного аппарата, который любили показывать в фильмах про Гражданскую войну, ползло какое-то бесконечное сообщение с той лишь разницей, что вместо точек и тире азбуки Морзе аппарат печатал на ленте нотные знаки и они, вырываясь наружу, оглашали окрестности музыкой Эннио Морриконе из фильма «Однажды в Америке».

Впрочем, это скорее был уже не сон, а моя собственная фантазия, потому что наступало время побудки, а на нашем лайнере утро всегда начиналось с одной и той же мелодии, которую, видимо, еще на берегу утвердили органы, ответственные за культурный досуг пассажиров.

Я резко встряхнул головой, отгоняя от себя ночные видения, потянулся до хруста в сочленениях более чем двухсот костей, которыми Господь щедро одарил каждого человека, и открыл глаза.

В каюте ничего не изменилось. Одежда моя горкой возвышалась на раздвижном стуле с брезентовым сиденьем, а небольшой футляр из-под карт Таро со странным названием «Сад Сновидений» по-прежнему лежал на узком письменном столе, привинченном к переборке каюты. Чуть выше стола рядом с репродуктором, исторгающим из себя знаменитую музыку Морриконе, застыло прикрепленное к этой же переборке круглое зеркало. Оно было размером с иллюминатор, который находился напротив, и оттого создавалась иллюзия, что тесная, вытянутая в длину каюта оснащена двумя одинаковыми иллюминаторами, и оба они в это утро оказались наглухо закрашенными невесть откуда взявшейся густой лиловой краской.

Я не сразу сообразил, что это туман, а когда сообразил — вспомнил картину Клода Моне «Мост Ватерлоо». Картина висела в Эрмитаже, а за окном, как в анекдоте про конферансье, висел дождь, впрочем, и не дождь даже, а какая-то бесцветная скучная морось. Эта морось входила в резкий контраст с картиной Моне, на которой «Мост Ватерлоо» едва просматривался сквозь густой лиловый туман, и в этом нарисованном тумане было больше жизни, нежели во всем том, что я видел из окна, настолько серой казалась ленинградская погода, страдающая депрессией, одышкой и несварением желудка одновременно.

«Мост Ватерлоо» — тоже был вид из окна. Только не из музейного, а принадлежащего известной лондонской больнице Святого Томаса. Клод Моне почти каждый день приходил в это холодное, сложенное из прочных кирпичей здание, распахивал створки окна, откуда Темза и ее мосты были как на ладони, смешивал краски и отгонял от мольберта любопытных. Все пейзажи, написанные им здесь, имели один и тот же размер — это был с точностью до миллиметра размер окна в стене больничной террасы. Возможно, тем самым бородатый француз, нахлобучив на голову лепешку модного по тем временам берета, хотел заявить, что если в оконный проем вставить его картину, то она ничем не будет отличаться от привычного вида на Темзу, которую недоверчивые англичане могли лицезреть, выглянув наружу с того места, где стоял мольберт художника.

Честно говоря, творению Клода Моне, выставленному в Эрмитаже, я все-таки не поверил — для меня предметом искусства была скорее реальная морось, висевшая за стенами музея, нежели какие-то неземные, почти потусторонние краски светящегося тумана. И только здесь, в Барселоне, я вынужден был признать свою ошибку: туман, прилипший к иллюминатору, нагло заявлял о себе именно таким, каким увидел его знаменитый мэтр. Глаза мои подтверждали его достоверность, но здравый смысл вредничал и стремился подвергнуть сомнению существование этого странного лилового облака, за которым едва просматривались искаженные до неузнаваемости портовые постройки. Единственный компромисс, который был возможен, признать, что по ту сторону корабельной каюты мир каким-то образом сумел измениться и стал уже отличным от того, который я покинул накануне.

Когда уложив в сумку булькающую матрешку — свой презент пану Вуйцику, я осторожно сошел по трапу на невидимый из-за плотной пелены причал, мне стало ясно — мир действительно изменился. Барселонский туман обошелся с этим миром, как обходятся с перчаткой, которую вывернули наизнанку — то, что было на поверхности, ушло внутрь, притихло и затаилось, а то, что оказалось сверху, зажило иной таинственной, неведомой ранее жизнью. Все, прежде скрытое от глаз, все швы, неровности, все выступы и впадины, все пятна и трещины начали создавать иную реальность. Проступая сквозь разрывы в спустившемся на землю лиловом облаке, эта реальность отторгала или притягивала, но давала единственный шанс увидеть то, что до сих пор казалось невозможным.

Город превратился в нагромождение больших причудливых коробок с глухими тупиками, которые внезапно открывались извилистыми коридорами. Я принимал их вызов, входил внутрь, плутал, потеряв всяческие ориентиры, и безуспешно искал следы прежней бьющей ключом жизни. Мой настойчивый поиск наталкивался лишь на беспорядочно перемешанные окна, двери, ажурные балконы, деревья, фрагменты каких-то витрин и отдельные буквы неоновых вывесок. Иногда между ними выныривали наподобие дельфинов косяки фыркающих машин, несущие впереди себя желтые пятна фар. И уж совсем было странно, когда рядом со мной возникали на мгновение лица, но не веселые или хмурые, а такие, какими изображали их уличные художники, стилизовавшие изображения туристов под персонажей жутковатых офортов Гойи. Лица эти были похожи то на собачьи морды, то на козлиные головы, а когда проглядывалось в них что-то человеческое, то были искажены они либо старческим безумием, либо многочисленными пороками, проступавшими в тусклом взгляде или кривой усмешке беззубого рта. К тому же существовали эти головы как бы отдельно от своих тел, скрытых в лиловой патоке, что создавало интригу фантастического сюжета, которую на поверхности обычной, каждодневной жизни глаз попросту бы не заметил.

Я даже обрадовался, когда дорогу мне преградил «Катьюша» — тот самый молодой человек, что назойливо предлагал туристам швейцарские часы, ходил вприсядку и исполнял на вполне приличном русском языке знаменитую песню композитора Блантера. Он появился из ниоткуда, но зато все у него было на месте — ноги в прочных армейских ботинках, потертые джинсы, красная футболка, болтающаяся на худом теле, и белая капитанская фуражка поверх курчавых волос, заплетенных сзади в небольшую косичку.