Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 26

Профессор внимательно осмотрел матрешку, разобрал ее на части, дошел до спрятанной внутри чекушки, потом озорно подмигнул мне и, сдвинув очки на лоб, полез в нижний ящик стола. Я подумал, что там хранятся как минимум две старинные рюмки, но увы. Вместо рюмок на поверхности появилась картонка, а на ней вырезанная из какого-то журнала репродукция знаменитой картины «Ленин на третьем съезде комсомола». Ни слова не говоря, Профессор прислонил картонку к бронзовой фигуре Аполлона так, что златокудрый бог света скрылся за спинами молодых людей, окруживших стоявшего на сцене Ленина. Вождь тянул вперед правую руку, указывая направление, куда, видимо, должна была двигаться четверка коней, перед которой профессор поставил бутылку «Stolichnaya vodka».

— Что скажете? — спросил он.

Что я мог сказать? Сценка получилась не для слабонервных: Ленин с комсомольцами, мчащийся по зеленому сукну к бутылке водки, на этикетке которой изображена гостиница «Москва», и сам Профессор с поднятыми на лоб очками, любующийся этой композицией. Я лихорадочно перебирал в уме варианты ответа, но, кроме знаменитой цитаты из Гоголя «Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал?», в голову ровным счетом ничего не приходило, хотя птица-тройка применительно к бронзовой квадриге — это был явный перебор или, если считать по головам коней, то скорее все-таки недобор.

Пауза неприлично затягивалась, и я произнес фразу, которая мне показалась совершенно нейтральной:

— В этом что-то есть.

— Вот именно, — внезапно обрадовался Профессор. — Но не «что-то», а «кто-то», а точнее, человек, который является ключом к расшифровке этого, с вашего позволения, ребуса.

Только теперь я понял, что мне, оказывается, предлагали разгадать некую загадку, для составления которой у Профессора наконец появилась ее недостающая часть — мой скромный презент.

— Есть сведения, что автор картины «Ленин на третьем съезде комсомола», — таинственно сказал он, — и автор этикетки «Stolichnaya vodka» — одно и то же лицо.

Голос Профессора неожиданно вместил в себя надвинутую на лоб кепку, черные очки и приподнятый воротник пальто. Тон его был таким, словно сведения об авторе он добыл лично при помощи скрытой слежки, а также с использованием оптической и шифровальной техники.

Из результатов его оперативно-разыскных мероприятий следовало, что художник, который прославится изображением облика вождя революции, был завсегдатаем знаменитого кафе московского отеля «Националь» (в голосе появились столовые приборы, хрустальные бокалы и накрахмаленная скатерть), но самое загадочное — приходя сюда (приборы, бокалы, скатерть), он всегда предпочитал садиться за один и тот же столик.

Произнеся эту длинную тираду, Профессор сделал паузу, словно предоставлял мне право задать свой вопрос. Выбор вариантов у меня был невелик: я мог спросить: почему? Или — зачем? Или, например, откуда вам это известно? Но Профессор не стал дожидаться, пока я выберу подходящий.

— С этого места и только с него можно видеть угол гостиницы «Москва» в таком же точно ракурсе, как на бутылочной этикетке. «А что это значит? — спросил сам себя Профессор и сам себе же ответил: — А значит это, что сидящему здесь художнику ничего не мешало зарисовать виднеющееся из окна здание гостиницы, а затем превратить этот рисунок в эмблему напитка особой государственной важности».

В голосе его я теперь без труда различил торжественные фанфары, смешанные с победной барабанной дробью.

Но это было еще не все.

Мой друг из кооператива «Собачий вальс» даже не подозревал, что его булькающие матрешки невольно стали частью хитроумной задумки самых что ни на есть компетентных органов. В каждой фразе Профессора теперь чувствовались ночные совещания, телефонные звонки в обитых дубовыми панелями кабинетах с одиноко горящей настольной лампой, быстрые шаги курьеров, тонущие в красных ковровых дорожках, и, наконец, отпечатанная на машинке резолюция, которая под грифом «Совершенно секретно» все расставила по своим местам, или, если быть точным — по вентиляционным коробам, проложенным в стенах гостиницы. Эти короба, отныне признанные важным звеном в деле защите страны от посягательств внешних и внутренних недоброжелателей, велено было спроектировать таким образом, чтобы дежурившие внутри их доблестные чекисты могли слышать разговоры беспечных постояльцев и на корню пресекать гнусные планы, которые они круглосуточно обсуждали за плотно прикрытыми портьерами своих гостиничных номеров.

Но если с доморощенными вредителями дело обстояло достаточно просто, то граждан иностранных государств надо было приманивать сюда, как мух на пахучую липучку. Из слов Профессора стало ясно, что роль этой липучки играло тайное оружие, которое в бутылках по 0,75 литра эшелонами гнали на загнивающий Запад. Тайное оружие имело этикетку, изготовленную по эскизам знаменитого живописца. И это, естественно, была не картина «Ленин на третьем съезде комсомола», а известный рисунок гостиницы «Москва», выполненный художником во время посещения кафе «Националь».

Рисунок оказался бесценной находкой для тех, кто следил за безопасностью СССР непосредственно из вентиляционных коробов гостиницы. Всякие там сэры, мистеры, господа и прочие капиталистические хищники, пристрастившиеся к отменного качества «Stolichnaya vodka», волей-неволей запоминали изображенное на этикетке здание, а уже затем, по приезде в Москву, требовали, чтобы их разместили именно в этом месте, с которым заочно и пока еще только на вкус они, оказывается, давно уже были знакомы.

Теперь и я посмотрел по-новому на копии этикеток, прикрепленных к бутылкам внутри булькающей матрешки. Эти этикетки я сам помогал размножать моему другу, владельцу кооператива «Собачий вальс», при помощи редкого по тем временам цветного принтера, для чего пришлось подкупить секретаршу одной из серьезных контор флаконом духов «Шанель № 5», изготовленных в Китае.

Потом мы с Профессором шли по длинному коридору его огромной квартиры. Он косился по сторонам и шепотом говорил мне, что точно такие же проходы, как между стенами гостиницы, запроектировали при строительстве и этого знаменитого дома. Я машинально кивал головой, а сам с грустью думал о том, что моя затея положить в основу будущей книги впечатления художников, создававших образ Ленина, оказалась невыполнимой. Она либо уходила в некие мистические и недоступные моему пониманию области, либо находилась во власти бойких авантюристов, либо ей приходилось балансировать на грани бытового алкоголизма, в котором образ вождя соперничал с этикеткой на бутылке «Stolichnaya vodka», а потому вопрос «кто более матери-истории ценен?» смещался совсем уже в неожиданную плоскость.

Профессор в последний раз прошелся расческой по своим седым кудрям, отомкнул многочисленные дверные замки, вызвал лифт и напоследок выглянул в распахнутое окно лестничной площадки. Я выглянул вслед за ним и, как мне показалось, понял причину его странной привычки. Крыши московских домов хоть и располагались достаточно тесно по отношению друг к другу, но в то же время между ними существовали пустоты, которые наподобие вентиляционных шахт вполне могли быть заполнены таинственными соглядатаями — от доброжелательных ангелов до всякой мелкой и завистливой нечисти. А уж какую именно информацию они выуживали из тщательно скрываемых мыслей столичных жителей и, главное, в каком тоне и с какими формулировками писали рапорты о проделанной работе — это одному только Богу было известно.

Дома было непривычно тихо. Мои близкие коротали последние августовские дни на небольшой подмосковной даче среди нескольких сосен и одной старой корявой яблони. И только отец, дожидаясь меня, дремал в кресле перед выключенным телевизором.

Я был совершенно разбит, отказался от ужина, но, перед тем как отправиться спать, набрался храбрости и позвонил своему редактору. Оказалось, редактор была уже в курсе моего полного и окончательного фиаско. Я предложил было встретиться завтра за чашкой кофе, но красивая казахская девушка Зура сухо попрощалась и повесила трубку, давая тем самым понять, что ее вообще-то интересуют более удачливые авторы.