Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 24

Выяснилось, что на картинах, где облик вождя считался чуть ли не каноническим, запечатлен был портрет неприметного сотрудника одной из московских контор под названием «Мясосбыт». В официальных документах сотрудник конторы значился как Иосиф Славкин, и происходил он из бывших мещан города Стародуб, расположенного в Черниговской губернии. Перебравшись в столицу, бывший мещанин внезапно обнаружил свое почти полное сходство с почившим к тому времени главным человеком страны. Он моментально смекнул, что судьба подбросила ему возможность сорвать невиданный доселе джекпот, а потому решил не мешкать и тотчас же заняться бизнесом, да не где-нибудь, а сразу в большом искусстве. Он отыскивал адреса мастерских, в которых созидали шедевры обласканные властью художники, возникал у них на пороге, здоровался, прищурив глаз и слегка грассируя, а когда у тружеников кисти и мольберта проходил первый шок, предлагал увековечить свою собственную личность в кепке или без кепки, с вытянутой рукой или засунутой за лацканы пиджака, но со стопроцентной гарантией, что волей богов он и Ленин похожи, как близнецы-братья. Правда, вопрос Маяковского «Кто более матери-истории ценен?» скромный служащий конторы «Мясосбыт» перед своими клиентами, я думаю, ставить все-таки не решался.

Сумма за час позирования доходила до 40 рублей (шесть бутылок водки, по тем временам), а когда заказы пошли валом, сообразительный Славкин начал тиражировать свою физиономию согласно техническому прогрессу. Он инкогнито посещал различные фотографические ателье, а затем чуть ли не из-под полы продавал фото «вождя» по 10 рублей за штуку.

Продолжалась эта эпопея вплоть до 1940 года, пока какой-то стукач-завистник не донес в ЦК ВКП (б), что на картинах именитых художников свой светлый облик демонстрирует советским трудящимся не сам Владимир Ильич, а скрывающийся под его маской ушлый прощелыга из украинской глубинки. Испуганные сотрудники ЦК, отвечающие за патриотические чувства вверенного им народа, сразу же вызвали на ковер обласканных ранее художников и запретили им отныне и навсегда искажать образ великого человека, тем более с помощью авантюриста из города Стародуба. Самого виновника скандала посадить почему-то не решились, но взяли с него письменное обещание, что впредь он отказывается быть похожим на дорогого Владимира Ильича, а потому не имеет никакого отношения ни к диктатуре пролетариата, ни к делу борьбы за победу мировой революции.

Ситуация с написанием книги катастрофически зависла. Я уже надел парашют и собрался выпрыгнуть из самолета, забыв, что он все еще привязан к скамейке во дворе между двух тополей, которые чувственно реагировали на начало лета, извергая в пространство свое пушистое семя. Но тут из белой круговерти возникла узнавшая про мои трудности красивая казахская девушка по имени Зура. Она втянула меня вместе с парашютом обратно в салон, задраила двери и стала умело плести из заготовленных заранее слов прочный канат, на конце которого был план, способный сдвинуть мой самолет с места.

План включал в себя некоего Профессора — специалиста по тиражированию образа Ленина в работах главных советских художников. Более того, Профессор, оказывается, уже ждал меня в знаменитом Доме на набережной — восьмой этаж, дверь слева от лифта, сказать, что от Яши.

Яша был, очевидно, каким-то астральным проводником, потому что, стоило позвонить в дверь и произнести его имя — тотчас же, минуя коридор и все остальные комнаты, я оказался в большом и странном кабинете. Профессор, слегка приподнявшись со своего рабочего кресла, внимательно посмотрел на меня и кивком головы указал на уютный диванчик, обитый полосатой материей с двуглавым орлом на выгнутой и хорошо отлакированной спинке. Между диванчиком и рабочим креслом Профессора стоял огромный письменный стол, который опирался на две массивные тумбы. Тумбы, в свою очередь, заканчивались приделанными по углам золоченными львиными лапами, а сверху всего этого великолепия на зеленом сукне столешницы громоздился внушительного вида письменный прибор — точная копия квадриги легендарного Аполлона, той самой, которую почтенный господин Клодт разместил над фронтоном Большого театра.

Аполлон ли был тому причиной или книжные шкафы, отделанные шпоном карельской березы, сохранившей на своей поверхности предзакатные отблески северного солнца, а может быть, хрустальная люстра, внутри которой торчали, как свечи, шишкообразные лампочки, но в кабинете явственно пахло остановившимся временем. К тому же и сам Профессор был одет по какой-то давней моде, когда утонченные интеллектуалы позволяли себе принимать посетителей в домашней бархатной куртке поверх белоснежной рубашки да еще и с галстуком-бабочкой, расправившим свои крылья на жестком накрахмаленном воротничке.

Худое, вытянутое лицо Профессора пересекалось очками в солидной роговой оправе. Очки, в свою очередь, оседлали горбинку острого носа, острого до такой степени, что если смотреть на него в профиль, то казалось, этим носом вполне можно было разрезать страницы в новых, еще не читанных книгах. Венчала облик Профессора седая грива длинных, вьющихся волос. Грива свисала почти до плеч и, на мой взгляд, выглядела нелепо, словно ее присутствие на этой отдельно взятой голове стало возможным в результате какого-то досадного недоразумения. К тому же в поведении Профессора обнаружилась одна непонятная мне особенность — прервав разговор, он внезапно подходил к окну, останавливался у края тяжелой, плотной портьеры и осторожно выглядывал наружу.

Впрочем, все это тоже подпадало под категорию остановившегося времени. Легко было представить, что ты находишься на конспиративной квартире какого-нибудь мецената, от скуки или по недомыслию спонсирующего возмутителей спокойствия. В такой квартире скорее всего по выходным мог собираться сводный хор марксистов-подпольщиков. Вначале все они долго откашливались, брали отдельные ноты, а потом по знаку руководителя дружно затягивали: «Вихри враждебные веют над нами». Под эти звуки хозяин явки в бархатной куртке, одетой поверх рубашки с галстуком-бабочкой, осторожно выглядывал из-за портьеры и следил, не появится ли поблизости городовой и не станет ли он вычислять, из какого окна доносится крамольная песня. Но городовой, слава богу, медлил. Он сидел в трактире на Якиманке, где над входом так удачно поместили фотографический портрет Николая II, что казалось, Самодержец лично наблюдает за посетителями, которые под его неусыпным взглядом шумно втягивали в себя чай, налитый в блюдце, предварительно макнув в него скромный кусочек белоснежного сахара.

Может быть, и хорошо, что городовой в это время сидел в трактире. Хуже было бы, если, выйдя на улицу, он вместо приземистых складских строений увидел внезапно появившуюся на их месте махину десятиэтажного Дома на набережной с парикмахерской, магазином, большим кинозалом, а рядом еще и с Театром эстрады, на афише которого терзал рояль улыбающийся пианист по фамилии Чижик. И тогда перед стражем порядка встал бы непростой выбор — сразу утопиться, спрыгнув вниз с перил Большого Каменного моста, или вначале броситься отмаливать грехи в храм Христа Спасителя, еще не зная, что на его месте соорудили огромный бассейн.

Конечно, мне хотелось узнать, кого опасается Профессор и кто мог ему угрожать, находясь снаружи за окном восьмого этажа. Не голуби же в самом деле, которые лениво ходили по карнизу, чистили перья, а самый крупный из них устроился у переплета рамы и искоса поглядывал в мою сторону. Но я не решился спросить об этом, тем более что воображаемый самолет, куда меня с таким трудом втащила красивая казахская девушка Зура, хоть и попытался взлететь, но очень быстро клюнул носом и сорвался в штопор. Вина в этом целиком лежала теперь на бдительном Профессоре. В очередной раз выглянув в окно, он прошелся расческой по своей седой гриве и скорбным голосом сообщил, что после анафемы, наложенной на авантюриста из Стародуба, художники стали писать образ Ильича, вооружившись исключительно копией его посмертной маски. Эту маску успел-таки изготовить один известный скульптор, которого студеной январской ночью несколько чекистов изъяли из теплой мастерской, усадили на открытую дрезину и, с трудом преодолев летящую навстречу пургу, доставили в подмосковные Горки, где на столе лежало уже остывающее тело вождя мирового пролетариата.