Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 23

Утром, когда я спешил на поезд, дождь не отставал от меня до самого вокзала. Я отбивался от него зонтом, опаздывал, почти на ходу вскочил в последний вагон и, пробираясь по составу сквозь хлопающие двери прокуренных тамбуров, еще не знал, что странный поступок Генки-бутлегера имел для меня свой скрытый посыл и что вспомню я о нем уже в Москве, когда «Stolichnaya vodka», спрятанная внутри очередной матрешки, странным, почти невероятным образом снова соединится с фигурой вождя, пугавшего по ночам жителей нашего маленького города.

Я уже собирался было проснуться, но теперь не Генка-бутлегер, а лично товарищ Ленин как огромное сновидение проплыл мимо, и это сновидение своим туманным, неосязаемым на ощупь краем коснулось меня, а потом втянуло внутрь, словно для того, чтобы я заново пережил некую историю из собственной жизни, в которой все еще не разобрался до конца, а если и разобрался, то не смог сделать правильные выводы.

Глава 3

Ленин и немножко нервно

Случилась эта история в то время, когда я заканчивал семинар молодых драматургов. Наш руководитель — назовем его Драматург с Большой Буквы, был фанатично влюблен в главного героя своих произведений — Владимира Ленина. Он повесил у себя в кабинете его портрет в тяжелой багетовой раме и сообщил нам, что когда пишет свои пьесы, то запросто с ним беседует.

Я представлял себе это так:

— Хотите чайку, Владимир Ильич? — спрашивал Драматург с Большой Буквы.

— А пошел бы ты, — тоскливо отвечал Ленин.

Ему было скучно, он хотел обратно в Мавзолей, где вокруг него ходили люди, но никто не задавал дурацких вопросов.

У меня к тому времени не было своего точно сформулированного отношения к вождю мирового пролетариата, но, когда однажды я от нечего делать листал журналы «Америка», стопку которых передал мне мой друг, изобретатель булькающей матрешки, вопрос этот неожиданным образом всплыл на поверхность и отмахнуться от него оказалось практически невозможно. На цветной фотографии одного из журналов я увидел поразивший меня портрет под названием «Черный Ленин». Портрет был написан скандальным Энди Уорхолом, тем самым Уорхолом, что живописал бутылки из-под кока-колы, писал портрет перезревшего банана и раскрашивал в разные краски изображение кокетливой Мерилин Монро.

Но «Черный Ленин»…

Думаю, здесь не обошлось без двух пуль, выпущенных в живот художнику его ревнивой моделью, которая однажды выхватила из своей модной сумочки знаменитый «Smith & Wesson», не целясь, выстрелила, а потом вышла на улицу и сдалась копам.

Когда копы ворвались в мастерскую, Энди Уорхол в луже крови лежал под большим столом, заваленным эскизами, и был почти мертв. Художника домчали до госпиталя, врачи констатировали клиническую смерть, но в самый последний момент невероятными усилиями сумели запустить — тик-так, тик-так — остановившиеся часы его суматошной жизни.

С тех пор, похоже, Уорхол рисовал только те лица, что в операционной, залитой светом мощных софитов, выглядывали с любопытством из абсолютной и непроницаемой черноты. Они выглядывали оттуда, когда он лежал на операционном столе голый со вспоротой грудной клеткой, выглядывали, когда он уже невесомо парил под потолком, а внизу врачи все еще пытались оживить его сердце, выглядывали, когда навсегда пропал для него непрерывный шум Манхэттена вместе со звуками хватающего за душу блюза, который пожилой негр в соломенной шляпе выдувал из своего саксофона прямо под госпитальными окнами. А еще эти лица следили за ним, когда Энди был уже далеко от этих мест, когда стоял он на безжизненной груде каменных обломков и осторожно касался ногой океана, заполненного потусторонним холодом.

«Черный Ленин» был оттуда, из этих видений. Голова вождя, одна только голова, заполненная красным светом, вырывалась на поверхность из черной плоскости, сминала ее, царила над ней, и было неясно, благую весть или же, наоборот, возмездие, которое неотвратимо, скрывала она в этом фанатичном своем свечении.

А еще мне начинало казаться, что внутри черного холста спрятано от посторонних глаз раннее майское утро, двор Шлиссельбургской крепости, веревки, связавшие за спиной руки, мешок на голове, а потом сразу петля на шее — последнее, чем напомнила о себе жизнь, потому что все остальное было уже смерть. Смерть его старшего брата. Смерть, опрокинувшая привычный мир.

И две женщины притаились в этой черноте — их ласковые касания, их губы, грудь, их волосы, распущенные по плечам. Две женщины. Одна появившаяся однажды в Шушенском, — уютная, неприхотливая, и они на узкой постели, где он не выпускал ее из объятий и с опаской косился на окна приютившего их дома, потому что в Сибири не принято было отгораживаться от улицы занавесками, а только лишь цветами, выставленными на подоконнике. И другая женщина, возникшая в Париже, — вся порыв, страсть, дурманящий запах духов, шелковая почти прозрачная ночная сорочка, Бетховен из-под пальцев на пожелтевших клавишах, и нехватка воздуха, когда вспоминаешь о ней, когда жаждешь встречи.

Там, в абсолютной черноте холста, билось его сердце, которое любило и ненавидело и которое безостановочно трудилось, перекачивая за сутки, как и положено каждому гомо сапиенс, 10 000 литров крови. Но это там, в глубине. А на поверхности, голова, накаленная до красного свечения, готовая в любой момент взорваться и взорвать вместе с собой весь мир, но не для смерти взорвать его, а для жизни. И в этом неразрешимом противоречии взорвать для жизни — трагедия, из которой нет выхода.

Одного только не было в этом портрете — глаз Ленина. Вернее, они были, но уловить их взгляд, проникнуть через них внутрь, туда, где тайна, было невозможно. И тогда, чтобы понять для себя who is Mr. Lenin, я решил написать книгу о том, каким ощущали его другие художники, те, кто скрупулезно прописывал строение высокого лба, за которым скрывались 55 томов полного собрания его сочинений, кто заглядывал в глаза, таящие внутри обжигающее пламя мировой революции, кто, наконец, приделывал к его руке кепку, указывающую поверх покорно стоящей перед ним толпы на некие одному ему видимые дали.

Драматург с Большой Буквы помог заключить договор на книгу с еще существовавшим в то время Политиздатом, а издательство, в свою очередь, отрядило ко мне в редакторы красивую казахскую девушку по имени Зура.

Мой учитель (тот, который Драматург) любил повторять, что процесс написания книги, пьесы или сценария представлялся ему как полет в воображаемом самолете. Вначале его надо было заправить необходимыми фактами, особенно если речь шла о конкретном историческом персонаже. Для этого требовался соответствующий заправщик, лучшим из которых считался фонд, а иногда и спецхран главной Библиотеки страны. Сам взлет большого труда не представлял. Полет требовал напряжения, но при этом доставлял удовольствие. Сложнее дело обстояло с приземлением. Исход его целиком зависел от редактора, который либо давал ориентиры посадочной полосы, хорошо освещенной множеством прожекторов, либо отправлял на запасной аэродром — заброшенное поле, находящееся вдалеке от мало-мальски цивилизованных мест. На его колдобинах отлетало шасси, рушился фюзеляж, самолет распадался на части, а грузовой отсек, где находилась рукопись, попадал в какое-нибудь заболоченное озерцо, и вытащить его оттуда не было уже никакой возможности. Ну и, конечно, в телефонной будке с поржавевшей дверью и разбитыми стеклами, одиноко стоящей на краю запасного аэродрома, трубка отсутствовала напрочь, а с телеграфного столба сиротливо свисал, покачиваясь на ветру, кусок обрезанного провода.

Идея с воображаемым самолетом, несмотря на сложности, возникающие при посадке, мне понравилась. Я уже решил было воспользоваться им, отправившись в свой творческий полет имени Ульянова-Ленина, но сразу же потерпел чувствительное фиаско. Едва удалось запустить двигатель, как на взлетную полосу, словно огромная каракатица из моих детских страхов, выползла и стала неотвратимо приближаться неожиданная проблема.