Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 21

Я теперь точно знал, что принесу к нему в лавку, что поставлю на стол рядом с сигарами «Diplomat», пепельницей из толстого темного стекла и зажигалкой с цветными камешками на золотом корпусе.

Такой же точно подарок несколько лет назад я привез для Генки-бутлегера. Правда, к булькающей матрешке я еще добавил фильм «Однажды в Америке», потому что хотел тем самым отблагодарить его за удивительные истории, которые на долгих летних каникулах скрашивали нашу в общем-то ничем не примечательную жизнь.

Впрочем, и сам подарок хоть и косвенно, но тоже был связан с фильмом. Появился он у меня в то самое время, когда улицу Старый Арбат в центре столицы сделали пешеходной. Старожил этих мест — доблестный рыцарь в доспехах с опущенным забралом, несущий бессрочную вахту в нише одного из арбатских домов, с удивлением взирал со своей высоты на толпу иностранцев, плескавшихся внизу шумной и бестолковой рекой. Ему еще не приходилось видеть людей, которые жарким полднем скупали на расставленных вдоль тротуара лотках армейские ушанки с пятиконечными звездами и сразу же напяливали их на голову в надежде отпугнуть своим видом русских медведей, гоняющихся за экскурсионными автобусами. По крайней мере так стращали иностранцев разбитные продавцы, а те радостно соглашались, потому что было лето, была Москва, было весело и даже немного жаль, что медведи не шастали по Садовому кольцу, а лениво выпрашивали подачку за решетками вольеров центрального зоопарка.

На этой суматошной улице, наискосок от ошарашенного рыцаря, практически рядом с колоннами Театра Вахтангова, стоял небольшой столик, за которым мой приятель, тот самый, у кого я в первый раз посмотрел «Однажды в Америке», продавал или, как он сам говорил, впаривал, сувениры, изготовленные его небольшим кооперативом. Для того чтобы раскрутиться, пришлось, правда, пожертвовать старым концертным роялем, хотя, по здравом размышлении, это была не жертва, а сплошное благо. По крайней мере так считали соседи по коммуналке, поскольку мой товарищ усердно услаждал их слух «Собачьим вальсом», виртуозно исполняя прыгающую мелодию указательным пальцем правой руки.

Рояль вытаскивали через окно, для чего выкрутили ножки, обернули старыми одеялами и двумя потрепанными телогрейками, а потом к дому подогнали грузовик и автомобильный кран, который все время кашлял сизым бензиновым выхлопом. Рояль, угрожая сорваться с крюка, помахал, раскачиваясь, своему бывшему пристанищу, после чего был погружен в кузов с откинутыми бортами и канул в неизвестность.

Зато в миру появилась шарашкина контора, которой мой приятель в память о недавнем прошлом дал полюбившееся ему название «Собачий вальс». Ее продукция, здесь я готов биться об заклад, была навеяна тем же самым фильмом «Однажды в Америке», и если не музыкой Эннио Морриконе, то уж наверняка бутлегерскими подвигами главных героев.

На самом деле мой приятель придумал своеобразную булькающую матрешку, в которую была вложена деревянная бутылка «Stolichnaya vodka» со всеми положенными медалями и рисунком гостиницы «Москва» на этикетке. Бутылка разнималась пополам, внутри ее оказывалась бутылка поменьше, но с точно такой же этикеткой, в нее была спрятана следующая, затем еще одна и, наконец, последняя в этом ряду представляла собой обычную стеклянную чекушку с настоящей водкой, которую с трудом, но все-таки можно было еще купить в стремительно пустеющих советских гастрономах.

Иностранцы были в восторге, продукция шла нарасхват, приятель вслед за роялем распрощался со своей коммуналкой и купил квартиру на Патриарших, желая, видимо, подтвердить полную готовность к дальнейшим превратностям судьбы на манер персонажей из «Мастера и Маргариты».

Я помогал ему с переездом и в благодарность получил кассету фильма с музыкой Эннио Морриконе, стопку журналов «Америка», перевязанных крест-накрест тонким коричневым шпагатом, и дюжину булькающих матрешек, выполненных, кстати, со знанием предмета и большим художественным вкусом. В общем, сувенирами для дальнейшего дарения я был обеспечен сполна, но самый первый из них вместе с кассетой «Однажды в Америке» я повез в город своего детства, чтобы отдать своеобразный долг проспиртованному насквозь, а потому все еще живому Генке-бутлегеру.

Видеосалон, который я нашел для показа фильма, располагался в обшарпанном помещении Красного уголка какого-то бывшего ЖЭКа. Я до сих пор помню его стены, выкрашенные до половины синей масляной краской, уродливые от многолетних протечек разводы на потолке, скрипящий пол, накрытый сморщенным, протертым до дыр линолеумом, и ряды кресел, завезенных сюда из какого-то несуществующего уже кинотеатра. Их родовую принадлежность выдавали откидные сиденья и металлические номерки, привинченные к задней стороне спинок. А еще я помню запах, не отделимый от этого очага культуры, запах запустения, запах сырости и затхлости, который странным образом напоминал об усыпляющей монотонности квартальных отчетов, произносимых некогда с приподнятой над рядами кресел дощатой сцены.

Все это отдавало какой-то абсолютной безнадегой, законсервированной между массивной металлической дверью и облупившимися, лишенными ручек тремя оконными рамами, чьи стекла были заштрихованы грязными дождевыми подтеками. И даже большой телевизор в паре с иностранным магнитофоном, стоящий на заляпанной чернилами кумачовой скатерти бывшего канцелярского стола, сумел подстроиться под этот общий настрой убогого сиротства и потому казался не чудом инженерной техники, а надгробным памятником чьим-то несбывшимся надеждам.

Возможно, я не запомнил бы все эти подробности, если бы не Генка-бутлегер, вернее, все то, что случилось здесь при его непосредственном участии.

Странности начались с того, что Генка пришел совершенно трезвым. От него, правда, несло «Тройным одеколоном», но на этот раз было понятно, что парфюмерный продукт употребили по прямому назначению, то бишь обильно сдобрили им выцветшую солдатскую гимнастерку, а также впалые щеки, освобожденные по такому особому случаю от кустиков седой щетины. Армейская фуражка с треснувшим козырьком была лихо сдвинута на затылок, стекла очков сияли первозданной чистотой, а офицерские галифе, невесть каким образом оказавшиеся в его гардеробе, нависали над раздолбанными коричневыми сандалетами, из-под застежек которых выглядывали толстые шерстяные носки.

Хозяин салона, увидев, для какого посетителя был заказан индивидуальный просмотр, долго и задумчиво кашлял в кулак, потом из кармана спортивной куртки с олимпийским «Мишкой» на спине достал смятую пачку сигарет, вышел из помещения и до конца просмотра просидел на лавочке напротив двери, видимо, для того чтобы не пропустить момент, когда мы с Генкой тайком начнем выносить принадлежавший ему телевизор и видеомагнитофон.

Когда сеанс закончился, Генка не проронил ни слова. Он минут пять провел в каком-то оцепенении, потом вышел на свободное пространство между первым рядом сидений и сценой, на которой стоял телевизор, несколько раз топнул ногой, словно проверяя прочность пола, а затем попросил меня запустить пленку с того места, где в конце фильма главный герой опускается на специальное ложе, затягивается трубкой с подогретым наркотиком и закрывает глаза. На этих кадрах звучит финальная музыка Эннио Морриконе, которая длится и длится, пока идут титры и не появляется надпись «The and».

Я выполнил его просьбу, а Генка, как заправский танцор, поправил под ремнем складки гимнастерки, прошелся по кругу, расставив в стороны руки, потом хлопнул в ладоши, ударил себя в грудь и пустился в пляс.

Я не знаю, какими словами передать то, что обрушилось на меня. Мелодия фильма была протяжной и грустной, а танец Генки был каким-то разухабистым, быстрым и даже, как вначале показалось, чересчур веселым. Его движения никак не совпадали с той мелодией, что медленно плыла с экрана, и в то же самое время в этом несовпадении был какой-то высший смысл Генкиного танца. Он танцевал не только вопреки самой мелодии, но вопреки всему, что произошло в его жизни, вопреки своей жалкой старости и загубленной молодости, вопреки бездарности командиров, вопреки плену, вопреки разлуке со своей единственной любовью. И временами создавалось ощущение, что и она, девчонка из медсанбата, выданная на расправу фашистам, тоже возникала в этом танце — то за его спиной, а то вдруг прямо перед ним, и он, подбоченясь, ходил вокруг нее, упирался руками в ремень гимнастерки, потом скрещивал их на груди и начинал выделывать ногами такие коленца, что, казалось, сердце его не выдержит и он вот-вот рухнет на пол. Но Генка превозмогал себя: он любил и ненавидел, его раздолбанные сандалеты топтали гитлеровские лагеря и сталинские застенки, он выколачивал ими всю копившуюся годами бессмысленность собственной жизни, выколачивал ее не только из скрипящих половиц и сморщенного линолеума, а из всего того, что лежало вокруг, — из серых заборов и дымящих фабричных труб, из ближнего леса и проселочной дороги, размытой дождями, из паровозных гудков и хлопающих на ветру флагов, и дальше, дальше, из всего того, что составляло суть не только нашего города, но всей теряющейся за горизонтом планеты с нависающей над ней бездонной глубиной Космоса. И Генка в этом своем танце был абсолютно органичен, как органична была финальная музыка «Однажды в Америке», с той лишь разницей, что герой фильма, накурившись наркотика, лежал в блаженном забытьи, а Генка яростно протестовал против безжалостного к нему мира. Здесь, в затхлом помещении бывшего Красного уголка, творилось нечто такое, что не могло исчезнуть бесследно, ибо высший смысл этого танца был плоть от плоти раскаленной сердцевины гибнущих звезд, готовых своей прощальной вспышкой заставить хотя бы на мгновение вздрогнуть холодную и равнодушную к ним вечность.