Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 22

Когда мы наконец вышли на прохладный, наполненный хрустальной свежестью воздух, какой бывает по вечерам в самом начале сентября, взгляд сразу наткнулся на горку окурков около скамейки с восседающим на ней хозяином салона. Сеанс, видимо, затянулся дольше обычного, а потому владельцу телевизора и магнитофона пришлось, ожидая нас, изрядно подпортить свои легкие. Мы молча сели рядом, и Генка-бутлегер стал разбирать подаренную ему матрешку. Он аккуратно, оглаживая каждое горлышко, разнимал одну деревянную бутылку за другой, а когда дошел до спрятанной внутри чекушки, сунул ее в карман галифе, козырнул мне, приложив руку к воинской фуражке, а затем нарочито строевым шагом обогнул здание и растворился в густеющих сумерках. Хозяин видеосалона покрутил пальцем у виска, взял со скамейки половинку одной из бутылок и нервно стряхнул в нее пепел очередной сигареты.

Генку я догнал на улице, ведущей к центральной площади. Это место считалось одним из самых страшных в нашем городе. Архитекторы, его спроектировавшие, были, очевидно, тайными поклонниками историй, в которых запредельный ужас исходил от самых на первый взгляд незатейливых предметов. Во всяком случае, когда их творческие задумки приняли наконец реальные формы, горожане тотчас же, по аналогии с популярным тогда фильмом, обозвали полученный результат Кошмар на площади вязов.

Кошмар, как и положено, начинался ночью. Ровные ряды вязов отсекали центральную площадь от остального города, и замкнутое ее пространство погружалось в непроницаемую и зловещую темноту. Фонари, способные с этой темнотой бороться, естественно, не горели, а свет редких машин мелькал так далеко, что на помощь его рассчитывать не приходилось. Зато стоящее в конце площади восьмиэтажное здание местной администрации было по краям подсвечено несколькими прожекторами, и оттого его белая стена с квадратными пятнами черных окон казалась яркой, но в то же время безжизненной, как будто за ней ничего, кроме абсолютной пустоты, уже не существовало.

Эта стена, словно декорация какой-то важной официозной пьесы, была призвана сконцентрировать внимание зрителей на огромной фигуре бронзового Ленина, стоящего перед ступенями широкой лестницы. Днем ничего странного здесь не происходило: вождь мирового пролетариата, размещенный на десятиметровом возвышении, сжимал в одной руке кепку, другой рукой ухватился за лацкан пиджака и, сделав решительный шаг вперед, застыл, чтобы окончательно не сверзиться со своего пьедестала.

Но по ночам и декорация, и фигура главного героя начинали свое таинственное превращение. По недосмотру (или же по злому умыслу) архитекторов памятник вождю оставили без всякой подсветки, а потому странная игра теней создавала полную иллюзию того, что стена горисполкома сама исторгала из себя темную бронзовую глыбу.

Горожанам, оказавшимся в это время неподалеку, начинало мерещиться, что центральная ее часть каким-то невероятным образом вытягивалась вперед, обретая при этом голову, туловище, ноги и даже зажатую в руке кепку. А самые наблюдательные утверждали, что, приняв наконец облик вождя, стена не останавливалась, а продолжала медленно и неотвратимо двигаться навстречу тем, кто, поборов страх, пытался подобраться к ней как можно ближе.

В общем, феерия эта была не для слабых духом. Местные жители старались обходить центральную площадь стороной, а те, кому по какой-то срочной надобности требовалось ее пересечь, старались сделать это как можно быстрее, чтобы стена городского исполнительного комитета, слившись с монументальной фигурой шагающего Ленина, не успела занести над их головой подошвы огромных бронзовых башмаков.

Но в тот вечер, когда Генка, а за ним и я оказались в пределах этого зловещего пространства, никакой пугающей темноты не было и в помине. Луна, расталкивая вялые, расслабленные отсутствием ветра облака, высвечивала детали неприхотливого убранства площади — неработающий фонтан, обнесенный раскрашенными и до половины врытыми в землю автомобильными шинами, первые листья, сброшенные начинавшими желтеть деревьями, и пустые, поблескивающие налетом ночной росы скамейки вдоль центральной аллеи, ведущей к подножию монумента.

Судя по быстрой и твердой походке, Генка-бутлегер был настроен решительно. Едва я его догнал, он вдруг снова ускорил шаг, потом побежал, потом внезапно остановился, достал из кармана блеснувшую в лунном свете чекушку и изо всех сил швырнул ее по направлению к памятнику. Когда я подошел поближе, в воздухе уже висел запах разлитой водки, около постамента валялись мелкие осколки стекла, а сам Генка, задрав голову кверху, что-то хрипло кричал бронзовому вождю, но что именно, я так и не сумел разобрать, потому что из дверей исполкома появились, расстегивая на ходу кобуру, несколько милиционеров, и мы бросились наутек, причем как в только что просмотренном фильме, не друг за другом, а в диаметрально противоположные стороны.

Той ночью мне не спалось. Я ворочался на скрипящей гостиничной кровати и щелкал кнопкой, пытаясь включить небольшую лампу с желтым абажуром, стоящую на колченогой тумбочке. Когда мне это удалось, лампа через отверстие абажура, проделанное сверху, очертила на потолке круг тусклого света, в котором сразу обозначилось прихлопнутое каким-то прежним постояльцем маленькое комариное тельце. Картинка была грустной, я выключил лампу, подошел к темному окну, выходящему на гостиничные задворки, уткнулся лбом в прохладное стекло и попытался понять, что же все-таки означал жест Генки-бутлегера, решившего разбить чекушку о бронзовую фигуру шагающего Ленина.

Ничего путного на ум не приходило. В памяти один за другим всплыли только два фрагмента из некогда виденных фильмов. Один из них — летящая в борт корабля бутылка из-под шампанского, когда новое судно под бравурную музыку приглашенного оркестра сходит со стапелей и отправляется в свое первое плавание. Но оркестра на площади не было, рояль в кустах тоже отсутствовал, а следовательно, отсутствовал и пианист, вздымающий руки над клавишами, перед тем как со всей силой обрушиться на них и огласить окрестности звуками торжественной сюиты. Правда, и чекушку, которую Генка достал из кармана галифе, никак нельзя было спутать с бутылкой шампанского, да и сам Ленин стоял не на стапеле, а на прочном бетонном постаменте и уж никоим образом не собирался отправляться в дальнее плавание. В близкое, впрочем, тоже. Оказавшись в воде, он сразу бы пошел ко дну по примеру тех несчастных, которых в гангстерских фильмах бандиты ставили в таз, заливали ноги цементом, после чего без всякой музыки сталкивали в воду.

Второй фрагмент был более ярким: солдат, поднимающийся во весь рост навстречу танку, чтобы швырнуть в него бутылкой с горючей смесью. Но, во-первых, вокруг никто ни с кем не воевал. Не лязгали гусеницы, не свистели пули, не взрывались снаряды, оставляя глубокие воронки. А во-вторых, движение памятника по ночной площади было всего лишь оптической иллюзией, пусть кого-то пугающей, но не настолько, чтобы бросаться на бронзовую глыбу с чекушкой наперевес.

Впрочем, не думаю, что Генка, совершив свой безрассудный поступок, имел в виду какой-нибудь из этих двух вариантов. Надо было поискать иные мотивы, двигавшие им в этот вечер, но дождь, который внезапно начал стучаться в мое окно, делал это так настойчиво, что пришлось повозиться с разболтанными шпингалетами, распахнуть створки и выглянуть наружу.

Дождь оказался пропитан запахом влажной земли и первых пожухлых листьев. А еще он нес в себе запах палисадника, разбитого во дворе у забора гостиницы, и, похоже, я стал единственным свидетелем того, как золотые шары, вымахавшие за лето и еще днем украдкой любовавшиеся собой, как-то сразу сгорбились и беспомощно поникли, а дождь то усиливался, то внезапно переходил на шепот, словно причитал о чем-то совсем по-стариковски, и порой казалось, он просто оплакивал эти цветы, потому что участь их была решена.

И мне вдруг подумалось: будь я скульптором, которому заказали памятник Ленину, я бы выполнил его в виде этого осеннего дождя и этих теряющих свои лепестки золотых шаров, прибитых к земле тяжелыми, холодными каплями.