Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 32

— Почему это оскорбленная тобой женщина, да, да, именно так, будет разыскивать тебя по всей стране? Не думал об этом? А то, что это все просто совпадение, тоже не думал? Может, это совсем другого Макарова ищут? Видите ли, все вокруг виноваты в том, что сам натворил. Может, тебе и лестно представлять, как тебя молят о прощении, но как ты мог подумать, что такая женщина, как твоя Верочка, должна унизиться ради тебя? — Тут Ольга заглянула в его глаза, и раздельно произнесла:

— Пора тебе, деточка, перестать играть в жизнь — она не спектакль. Размазня и тряпка твоей Верочке, может, и сгодится, но только на первый момент, до получения ленинградской прописки.

Это был удар под дых, хладнокровный и беспощадный.

Глеб вскочил, беспомощно затоптался на месте, в отчаянии махнул рукой и снова уселся на песок, уткнув нос в колени и медленно раскачиваясь из стороны в сторону.

Ольга и Тихий присели рядом. Они долго сидели втроем, думая каждый о своем. Серега докурил свою козью ножку, которую вертел из нарезанных на квадратики газетных страниц, и вытащил из кармана ветровки фотоаппарат Глеба:

— Сделай-ка пару снимков на случай, если ребята будут спрашивать, чего мы делали на берегу.

Глеб давно понял, что его камера работает, как рентгеновский аппарат. Только она для души — показывает ее такой, какая она есть на самом деле.

Разглядывая двоих сквозь камеру, Глеб думал, что, конечно, до него у Ольги, может, и был еще кто-то в экспедиции, но никто не был ей под стать, кроме Тихого. Вот они были бы ладной парой, но у Сереги нутро было обожженное на всю жизнь. А Ольга искала именно любви — все остальное ей давно надоело.

Ветер все не унимался. Он нагнал медленно ползущие иссиня-черные тучи, переполненные дождем, и сразу резко потемнело. Тихий вдруг весело крикнул, что надо бежать к палаткам, чтобы успеть до дождя. Но дождь их опередил. Он просто рухнул с неба. Струи толщиной в палец, свиваясь под натиском ветра в жгуты размером с корабельный трос хлестали землю тысячами бичей. Это ощущение особенно усиливалось, когда эти удары совпадали с грохотом грома над головой и резким отблеском ослепительных, разрывающих тучи на части, ветвистых молний. Похоже, наверху кто-то перепутал Белое море с Желтым, и их спины получали наказание за провинившихся в чем-то китайцев.

Когда к дождю добавился град, они уже домчались до навеса над кухонным столом.

Ночью Ольга пришла к нему, бесшумно, как тень, опустилась рядом, и они вновь любили друг друга, сдерживаясь в особенные моменты. В этот раз все было гораздо острее и прекраснее, настолько прекраснее, что Глеб несколько раз забывал про Верочку, будто бы ее никогда и не было в его жизни.

На последнем биваке палатки установили в лощине, между двумя сопками, возле устья втекающей в море небольшой реки. Описав огромную дугу по сопкам и лесам, экспедиция возвратилась практически в начальную точку движения. Из лагеря до бухты, вокруг которой по каменистым берегам были разбросаны с десятка три потрепанных северной погодой домика и торчала вышка маяка, было всего с полкилометра. Успели вовремя — через пару дней над морем раскатился басовитый, протяжный гудок. Из-за мыса медленно выполз белый двухпалубный паром и встал на рейде, покачиваясь на небольших волнах. На грузовой палубе разворачивалась стрела лебедки с сеткой, набитой ящиками. К судну полным ходом уже шел моторный баркас, чтобы принять прибывших из райцентра пассажиров и товары для магазина — хлеб, сахар и прочую провизию, а также почту да еще бочки с соляркой для дизеля.

Тихий, на всякий случай, решил отправить Глеба до города морем, потому что экспедицию вполне могли проверить на въезде, в конце дороги.

Бот к пароходу был заполнен сменной вахтой с маяка, и Глеб с трудом отыскал там местечко для себя и Ольги, потому что та вдруг собралась с ним. Долго стояла с Серегой на берегу, что-то тихо ему внушая, пока тот не махнул рукой и не разрешил.

Море к утру серьезно раскачало. Лодка медленно ползла, грузно переваливаясь через высокие волны и подвывая натруженным дизелем. Ветер, поднявший волну, срывал с гребней брызги и безжалостно бросал их в лица сидящих в лодке людей — к трапу добрались все, основательно вымокнув и продрогнув до костей. Серьезно подвыпивший вахтенный замкнул цепочку за последним пассажиром, что-то крикнул, и трап, скрипя на талях, начал подниматься.

Матрос, вихляя на ходу задом и непослушными коленями, будто танцуя модный твист, пошел к распахнутой двери в надстройке, из которой вырывались наружу звуки оркестра. Он совершенно не заботился о том, идет за ним кто-нибудь или нет. Около двери пересчитал вновь прибывших, принял деньги за проезд и выдал бумажные квиточки, с расплывшейся фиолетовой печатью.

Сверху загремели из репродукторов неразборчивые звуки команд, под металлом палубы загудели двигатели, и Глеб с Ольгой поплыли сквозь летящий с небес дождь куда-то в туманное далеко.

Это был знаменитый «пьяный пароход».

Во всяком случае, обитатели побережья его звали именно так, потому что в навигацию, когда он ходил без перерывов, днем и ночью на нем играла музыка, а он был наполнен под завязку крепко выпившими, очень общительными людьми. И главное — на нем в любое время суток работал буфет.

Это было единственное место на сотню-другую километров по побережью, где можно было выпить жигулевского, иногда даже бочкового, и водочки, конечно, без которой пить пиво, как известно, значит выбрасывать деньги на ветер.

Ольга внимательно оглядела дымное, битком набитое веселыми людьми помещение, ввинтилась в толпу, не отвечая на шуточки и приглашения, взяла в буфете бутылку никому не нужного здесь полусладкого шампанского, пирожков, пару плиток шоколада и, вернувшись к Глебу, так уверенно повела его по пароходу, что он сразу понял — этот путь ей был хорошо знаком.

Она смело толкалась в двери кают, разыскивая свободную, но им не везло. Везде праздновали, спали или занимались тем, чем они тоже собирались заниматься до прихода в порт. Но в конце коридора они случайно наткнулись на дверь с ключом в замке.

Скорее всего, это была какая-то бельевая, зато здесь оказался душ с горячей водой и куском хозяйственного мыла, да еще уютный диванчик, привинченный к стене переборки, ну и, конечно, много свежего постельного белья.

Они заперлись изнутри и были счастливы.

Состояние, как известно, зависит от того, как ты относишься к обстоятельствам.

По коридору из дымных пьяных лабиринтов доносился высокий хрустальный голос Руссоса. Глеб, когда впервые увидел по телевизору этого грека, был просто ошарашен несоответствием между коротконогим человеком со вдавленной в плечи большой косматой головой и волшебным голосом, который жил в глубинах его квадратного туловища. Именно тогда он впервые понял, как жизнь изначально слепа и безжалостна к людям. Она совсем не заботилась о гармонии, когда одаривала кого-то талантом. Голос певца, свободно и бестрепетно взлетал в небесную высь, но пел он, конечно, о самом простом: «For use to me, или to be, или to me, или my love». Или что-то еще, очень похожее для русского уха на эти звуки.

Сначала они, конечно, полезли в душ.

Лампочка там перегорела, поэтому в темноте они думали только о том, как бы не поскользнуться. Потом они, завернувшись в одеяла, сидели рядом на диване и пили маленькими глоточками шампанское, заедая его пирожками с рыбой. С голодухи им было вкусно. Они не хотели торопиться. Вчера был порыв, случай, нетерпение, а сейчас все должно было быть по-настоящему.

Но Глеб не дождался. Прикорнул на ее коленях, промурлыкав:

— Я сейчас только пять минуток — и все, не обижайся, пожалуйста. — И уснул. Она уложила его на диван, накрыла чем-то вроде покрывала и легла рядом, обнимая его, такого смирного и беззащитного. И тоже уснула.

Как это бывает, им начало сниться что-то совсем похожее, и они обнялись еще крепче. А дальше, сначала во сне, а потом и наяву, они делали все, чего так хотели.