Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 33

Разбудили их резкие пароходные гудки, сообщавшие о конце путешествия, и шум ног в коридоре. Глеб с Ольгой шли в потоке пассажиров, и в какой-то момент их разъединили. Ольга остановилась и начала пробиваться к нему.

А то, что потом случилось, было простой случайностью.

Плохо закрепленный к швартовой тумбе трап отчего-то резко дернулся, кто-то подтолкнул Ольгу, она поскользнулась на влажной от дождя решетчатой поверхности, не успела ухватиться за поручень и провалилась под тросы ограждения.

Потом был страшный крик. Кричали разом все, кто был рядом. Кричала и сама Ольга, когда ее начали поднимать наверх. Каждое движение доставляло ей жуткую боль. Глеб шел рядом с носилками и видел ее лицо, залитое кровью.

В палату его не пустили, и он просидел сутки у дверей, не двигаясь с места. Когда набежали милицейские и запахло расследованием, Тихий сгреб Глеба в охапку, отвез на вокзал, силком впихнул в поезд и за десятку уговорил проводницу не выпускать его из вагона до самого конца. Глеб помнил, что никак не мог уснуть, потому что все время видел глаз Ольги, который смотрел на него сквозь бинты. Глаз был переполнен страданием.

Ольгу переправили самолетом в Ленинград, в Военно-медицинскую академию, где Тихий организовал для нее отдельную палату, лекарства и операции.

Глеб пробрался в госпиталь, где был строгий пропускной режим, со стороны вокзала, где в заборе у железнодорожных путей было много дыр.

Было очень рано, и ему повезло. У подъезда стояла машина «Скорой помощи», брошенная впопыхах, с распахнутыми дверцами. Глеб увидел внутри машины белый халат, надел его и смог без шума пройти в палату Ольги.

Она лежала с открытыми глазами, вся опутанная проводами, в гипсовом корсете под горло, невероятно похудевшая.

Встретила она его хорошо, даже попыталась улыбнуться, и шепотом попросила найти ей зеркало. Глеб стал ее отговаривать, но она так посмотрела на него, что он покорно снял зеркало со стены над умывальником и поднес к кровати.

Багровый шрам, такой же, как на иконе, в церкви Святой Богородицы, пересекал ее щеку и лоб, по счастливой случайности не задев глаз.

Она долго всматривалась в свое лицо, потом попросила его наклониться к ней и прикоснулась губами к его уху:

— Жалко, что ребеночка от тебя уже не получится, — отвернулась и заплакала.

Глеб что-то залепетал, прося у нее прощения за все, но Ольга неожиданно громко сказала:

— Не смей меня жалеть. У каждого своя судьба, и избежать ее нельзя. Ничего не думай и береги себя, иначе мне совсем будет плохо. Только не забывай про меня, пожалуйста. — Потом закрыла глаза и попросила, чтобы он поцеловал ее на прощание.

В палате одуряюще пахло сиренью, огромный букет которой он оставил на тумбочке рядом с кроватью.

Этим же вечером Глеба погнали в деревню — к родителям домой приходили люди с расспросами о нем — и запретили высовывать нос оттуда. Но Тихому он ежедневно посылал письма для Ольги. А потом Серега приехал за ним — сказал, что ей сделали еще одну операцию, но спасти так и не смогли.

Увидеть Ольгу он не смог — на новое, дальнее Южное кладбище его привезли к ночи. На холмике горело много свечей — Тихий сказал, что она так хотела. Глеб долго просидел возле ее портрета, прощаясь навсегда, но потом, когда переменилось время и неожиданно исчезла страна, в которой ему приходилось бояться и прятаться, Глеб всегда приходил к ней — сразу после отца и матери.

Под утро отец увозил его к своему брату в Подольск… Они были самыми младшими в той большой дедовской семье и единственными, кому удалось выжить во время чисток, процессов и войн — оба были в детдоме, оба воевали и стали членами партии, поэтому знали о жизни и о волчьей хватке органов не понаслышке. Боялись, конечно, но и решили использовать справку с гербовой печатью. Это еще Тихий придумал — будто бы во время переправы через реку были смыты в воду вещи и рюкзак с документами Глеба, которые отыскать так и не удалось. Серега и выдал ему фальшивый документ с печатью и на бланке экспедиции. Для всего остального требовалась паспортистка, и отец повез его на свою родину, туда, где жила Рахиль Соломоновна.

— Она всю жизнь провела здесь, представляешь, на одной и той же улице, в одном и том же доме, с перерывом на концлагерь, куда попала во время войны. То ли она так удачлива, или бог ее полюбил, но ей повезло в лагере уцелеть.

Глеб напомнил отцу про его окружение под Ельней, когда только удача помогла ему выскочить из котла, и бои за Кенигсберг, где он был контужен. Отец раздумчиво покивал в ответ, вспоминая о чем-то, а потом ответил:

— Молодость наша не выжила, понимаешь? Плохое время нам попалось.

Рахиль Соломоновна приняла их в своем крохотном двухэтажном доме, который стоял на окраине города, накормила от души фаршированной рыбой и форшмаком и расспросила Глеба подробно обо всех его приключениях.

Глеб понял, что у этой седой сгорбленной женщины, с узловатыми, скрюченными подагрой пальцами было свое понимание правды и справедливости. И советскую власть она любила почти так же, как и немецкую.

После его рассказа долго молчала, а голова и руки ее мелко дрожали, будто в такт каким-то непростым размышлениям.

Глеб никогда не смел расспрашивать отца о его прошлом, но по взглядам, которыми иногда обменивались между собой эти два пожилых человека, Глеб мог догадаться, что между складной рыжей девчонкой и кучерявым носатым мальчишкой, его отцом, точно была тайна, которая накрепко связавшая их сердца, хоть и прожили они жизнь порознь.

Целую неделю Глеб не выходил из дома Рахили Соломоновны, пока она выправляла ему новый паспорт взамен утерянного, вносила его данные в свою домовую книгу, поставив все необходимые печати. Когда были соблюдены все, даже малейшие, формальности, в стране появился вместо Глеба Ильича Глеб Григорьевич Макаров — житель маленького белорусского городка и близкий родственник Рахили Соломоновны.

Напоследок она дала ему несколько советов: не высовываться, паспортом без дела не размахивать, вести себя осторожно и, главное, уехать туда, где людей так много, что среди них можно легко спрятаться.

Эту песню Глеб всегда напевал потихоньку, пока шагал от метро до своей улицы в Черемушках, где снял угол в старенькой панельной коробочке у веселого алкаша Сени и начал жить на диване в проходной комнате с прекрасным видом на мусорные баки. Но легкой жизнь в столице не выходила, потому что на работу без прописки не брали, а после экспедиции денег у Глеба оставалось всего ничего, и то при бюджете не более чем шестьдесят копеек в день. Десять уходило на метро до центра и обратно, остальное на кулек рассыпной вермишели, пачку грузинского чая, бутылку подсолнечного масла, кирпичик маргарина, кочан капусты и упаковку майонеза — все, что оставалось, шло на свет, газ, квартиру и ежедневную ренту из бутылки «Солнцедара» для Сени и его временных подружек.

Но будущее уже клубилось на горизонте. Неожиданное Завтра собралось с силами и начало стремительно уничтожать привычное Вчера. То, что казалось устоявшейся жизнью, рассыпалось в труху прямо на глазах.

Невероятная муть перестройки совершенно сбивала с толку. На месте унылой, скучной, но понятной до последнего гвоздя жизни возникало безбрежное неведомое пространство, сотканное из соблазнов и возможностей, опасностей и крушений, потерь и приобретений, измен и разочарований, радостей и наслаждений, богатства и нищеты.

Все это появилось сразу, одновременно. И это назвали свободой.

Трус получил одно, смелый — другое, умный — что смог, бездарный — что отобрал. Деньги стали зелеными, а жилье — собственностью. Исчезли комсомолки, появились проститутки. Бандиты стали судьями, а закон — справедливостью. Любовь стала сексом, а дети — материнским капиталом.

Миллиард стал богом, а церковь — бизнесом. Государство рассталось с народом, и страна стала пространством.