Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 40

Рассматривая снимок, он вдруг понял, что, может быть, тогда она впервые и увидела, каким он бывает слабым и незащищенным вне своей работы.

Он крутанулся на кресле, встретился с ее внимательным и спокойным взглядом с того самого портрета, из «Огонька», — он навсегда занял место на стене, над столом в его кабинете — и вдруг спросил ее:

— Правильно я сейчас подумал про тебя? — И сразу еще: — Совсем скоро мой день, нет, уже час рождения, помнишь?

Вопросы эти, обращенные к портрету, выглядели, конечно, полным безумием, но ведь в комнате больше никого не было — только он и она.

— Представляешь, старость уже топчется на пороге, а я все планирую и планирую жизнь наперед. Глупо, да?

Инга про старость поняла гораздо раньше.

Есть женщины, которые принимают крест времени, не желая менять себя. Инга была из тех, кто объявляли старости войну и меняли все разом — лицо, тело, работу, дом и мужчин, конечно, — меняли безжалостно и навсегда.

С первого этажа раздался ворчливый голос Демидовны:

— Я ведь вам не тягловая лошадка, чтобы возиться на кухне весь день. — Это означало, что борщ готов, стол накрыт и надо было спускаться.

Глеб Григорьевич вздохнул, извинился перед Ингой на фотографии, пожал плечами, удивляясь своей игривости, и пошел в гардеробную, где надел свежую белую рубаху и черную бархатную куртку с медными клубными пуговицами. Почему-то хотелось к обеду выйти при полном параде.

Внизу оглушительно вкусно пахло борщом. Стол, как и положено, был накрыт белейшей скатертью, на которой, кроме посуды, стоял запотевший графин с водкой из морозильника, а рядом с ним — пузатая стопка старинного зеленоватого стекла.

И хотя прежде так не было принято между ними, но сегодня он попросил Демидовну отобедать с ним. Она странным образом не стала упрямиться, сбегала в свою комнату и скоро вернулась при полном параде — в строгой белой блузке, изящно отороченной кружевами на рукавах, юбке темно-синего бархата и в новых, ни разу, видимо, еще ненадеванных, туфлях.

Глеб Григорьевич с грустью подумал, что ничто не может отменить женской природы, и без спроса налил ей шампанское, потому что она любила именно «брют», называя его, правда, по-своему — «дрют». Для русского уха это название точнее передавало острый, с горчинкой, вкус напитка. Он именно дрючил язык морозными иголками, а потом охватывал нёбо вязкой патиной погибающей сухости.

Демидовна будто угадала, какие мысли перекатывались в его голове, улыбнулась и подняла бокал за годовщину его холостяцкой жизни. Он оторопел сначала, но, поддержав тост стопкой самогона, подивился своему непониманию натуры близких людей.

Потом она открыла крышку фарфоровой супницы и разлила по тарелкам свой фирменный борщ — наваристый, с мозговой косточкой, настоящего темно-красного, с каким-то сиреневым отливом, цвета, в который она добавляла мед и чеснок. Лучшего блюда Глеб Григорьевич и не едал никогда, кроме разве икры из реки Варзуга — крупной, почти с ноготь мизинца, лопающейся на языке сладким вкусом райской пищи, с оттенком йода и духа теплого рыбьего живота. Еще ему нравилось, что от борща непостижимым образом тянуло ароматом березовых веников.

Таким запахом была наполнена и темная спальня, тогда, в душную, тосковавшую по дождю, августовскую ночь, когда их горячие обнаженные тела никак не могли насытиться друг другом.

В шесть утра начал звонить телефон и трезвонил до тех пор, пока Глеб не разыскал его под кроватью. В трубке бился в истерике голос знакомого журналиста, который к тому же еще и заикался до невозможности.

Поначалу никак не удавалось разобрать что-либо внятное в его криках, но вскоре он вздохнул обреченно и очень медленно, буквально по слогам произнес:

— В Москве путч, в городе танки, танки!

Потом, что по телевизору идет «Лебединое озеро», и снова про путч, путч, путч, вновь заикаясь на каждом согласном.

Глеб только собрался пошутить насчет ночного дежурства, и не забыл ли он, что за окном не Панама, а равнодушная, медленная Россия, но журналист вдруг замолчал, будто кто-то грубо заткнул ему рот.

Так начались три дня в августе, которые похерили Советский Союз, изменив всю окружавшую Глеба жизнь до неузнаваемости, но, как это ни странно, чего-либо внятного из того времени в памяти осталось совсем немногое — обрывки впечатлений, которые, впрочем, соединились воображением в цепочку картинок и образов — и августовского абсурда, и последующих кровавых событий.

Вечером первого такого дня Ингу вызвали на работу. На побитой временем частной «копейке» они тряслись по разбитым дорогам, добираясь в «Останкино», когда в городе внезапно наступила тьма. Одним щелчком какого-то центрального тумблера были выключены все фонари, и Москва погрузилась в глухую темную ночь. Темноту разрезали лишь узкие полосы света от фар военных грузовиков, мчавшихся навстречу им. На одном из перекрестков водитель мрачно насчитал в колонне, пересекавшей улицу, двадцать таких машин. Потом так же мрачно он сообщил, что номера Кантемировской дивизии, а танки Таманской уже стоят повсюду по Москве.

У входа в темный куб телецентра действительно стояли боевые машины пехоты с расчехленными пулеметами. Инга обняла и поцеловала его прямо на глазах милиционеров с автоматами и решительно, не оглядываясь, побежала внутрь чуть освещенного дежурными лампами здания.

Позднее, конечно, выяснилось, что ничего страшного с ними не должно было произойти, и не произошло, и они смогли найти друг друга вновь.

Но тогда, именно тогда, кто это мог знать или предвидеть?

Почему удивительным образом среди двоих всегда находится тот, для которого дело, или приказ, или необходимость оказываются важнее, чем чувства или жизнь другого?

Все три августовских дня Глеб провел на Пресне, дожидаясь вместе с горсткой таких же, как он, атаки путчистов. Они ждали ее, укрываясь за смешными баррикадами, собранными из всякого мусора, во дворе белого, похожего на торт, дома Верховного Совета, и в его коридорах, где по ковровым красным, партийным дорожкам бегали испуганные чиновники, с надеждой поглядывая на вооруженных автоматами людей возле приемной.

На третий день ожидание стало невыносимым. Глеб пробрался на плоскую крышу здания, вслед за военными из охраны будущего президента. Он перегнулся через парапет и увидел внизу уже море людей — они заполнили все пространство между рекой и зданием. Люди что-то громко кричали, поднимали вверх руки со сжатыми кулаками в ответ призывам выступавших с балкона. Они истово клялись стоять до конца и победить.

Охранник на крыше сказал негромко, что эти люди внизу, пожалуй, единственное, что может остановить «Альфу».

— Там же не дураки, ребята. Они понимают, сколько здесь поляжет гражданских при штурме.

— А что есть такой приказ? — переспросил его Глеб.

Помявшись, охранник ответил:

— Мы на крыше, чтобы хоть как-то попытаться помешать высадке спецназа со штурмовых вертолетов. Если только штурмовая группа не войдет в здание через подземные коммуникации.

Смерть, оказывается, была совсем рядом, и услышавший это стоявший рядом с ними журналист, пролепетав что-то, побелел, схватился за сердце и мешком рухнул на мелкий щебень, которым была усыпана крыша. Пока его били по щекам и делали искусственное дыхание рот в рот, про вертолеты позабыли. Потом все затихли, прислушиваясь к ожившей у начальника охраны рации.

— Парни сказали, что все сто восемьдесят девять человек в «Альфе» только что отказались выполнять приказ о штурме.

Вот так совершенно неизвестные Глебу люди отменили его и других героическую гибель. На крыше, а потом и внизу, громко вопили от радости, а журналист тут же ожил и удрал к лифту.

Будущий президент после прихода к власти, кстати, уволил этих ребят со службы.

Не простил, что так тогда боялся. Ну, и своеволия тоже.

Еще Глеб Григорьевич помнил туннель, что на пересечении Садового кольца с Новым Арбатом. Освещенные ярким оранжевым светом, среди обрезков досок, арматуры, битого стекла и камней, там стояли два БМП. У переднего из-под уреза брони, прямо под люком водительского места, торчала чья-то рука, и расплывалось пятно быстро темнеющей крови. Мальчишку-механика уже вытащили из машины и били, а он и не заслонялся, только сгибался от ударов и все смотрел на лежащего под машиной человека. Это было в последнюю ночь путча, когда все уже закончилось, и смерть казалась совсем уже неуместной — вероятно, такой же, как и в Берлине в сорок пятом, когда она утром девятого мая добирала остатки с богатого военного стола.