Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 41

Может, потому, что под ногами похоже скрипел щебень, пресненская крыша в его памяти легко соединилась с останкинской, на которой через три года очутился Глеб.

C крыши телецентра он видел, как тяжелый самосвал с разгона влетел в стекло первого этажа и, осыпанный его осколками, застрял в металле переплетов, натужно газуя движком.

Восторженный крик штурмовавшей здание толпы неожиданно перекрыла отчаянная пальба, а когда чудовищный грохот пулемета стих, снизу стал доноситься женский вой и истошные крики боли.

На асфальте, закрыв голову руками, рядом с телами уже убитых, лежали те, кто пришел вернуть телевидение народу.

Эти люди были совсем другими, непохожими на тех, что стояли возле Белого дома, но они тоже были еще советскими людьми, которым так важна была вера в свое прошлое, которого, как они тогда думали, их лишают навсегда.

Потом по темным коридорам телецентра Глеб вместе с телевизионщиками спустился в странный извилистый подземный переход, который вел на другую сторону улицы, куда еще недавно ломилась осатаневшая толпа. Коридор был сумасшедшего ярко-желтого цвета, от которого ломило глаза. Был слышен шорох их шагов и монотонное причитание носатого режиссера, который в насквозь промокшей от пота и страха рубашке, с микрофоном в руке, упрямо шел впереди оператора с камерой и все причитал:

— Не стреляйте, мы свои, не стреляйте, пожалуйста.

И еще одну близость смерти помнил Глеб. Это снова было рядом с бело-розовым домом-тортом Верховного Совета на Пресне.

Он сидел на крыше вместе с ребятами из «Времечка», у выхода из слухового окна, на чердаке углового дома, рядом с Бородинским мостом. Отсюда были хорошо видны танки на мосту и неожиданно густые, словно от горящей нефти, клубы жирного черного дыма, которые вырывались из разбитых окон Верховного Совета. И вдруг с соседней крыши застучал пулемет, разрезав длинной очередью туловище троллейбуса, застрявшего на перекрестке. Посыпались осколки стекол и послышался крик людей — они, как в театре, расположились на балконах, беспечно наблюдая за войной. Глеб только что нагнулся, чтобы сменить ракурс съемки, и был осыпан осколками кирпича от пуль, ударивших прямо над его головой в вентиляционную трубу. Он оцепенел, с огромным запозданием поняв, что смерть просто играет с ним. Она точно знала момент, когда не промахнется.

Но тогда он только выдохнул и снова ухватился за аппарат. Жадные языки темно-красного пламени вылетали из оконных проемов и вновь исчезали внутри — там, где прятались от гнева президента его бывшие друзья.

Потом объектив выхватил три танка, стоявших напротив Белого дома и паливших прямой наводкой. Происходившее казалось похожим на новомодную компьютерную игру, если бы не звуки от отстрелянных гильз — они вылетали из-под башен и, раскатываясь по асфальту, сталкивались и перезванивались, иногда практически тон в тон совпадая с перезвоном часов на Спасской башне. Звон кремлевских часов доносился из маленького радиоприемника, который был зажат в руке лежавшего на соседнем скате крыши убитого человека.

Закончилось одно время, в котором с гортанным мрачным клекотом «Ур-р-р-а!», в языческом быстром движении, чуть пригнувшись друг за другом, летели по кругу возникшие из тьмы времен бородатые шамилевские воины, а на трибуне возле здания бывшего обкома КПСС в расшитом золотом белом генеральском кителе их приветствовал маленький чеченский Наполеон. Потом пришло время атак друг на друга бывших строителей коммунизма — время появления на месте зеленого уютного Грозного чеченской Герники, время полного разгрома непобедимой и легендарной под командованием генерала с залитыми водкой глазами, который по обычной привычке советских командиров усеял трупами мальчишек улицы и площади города.

А у Инги с Глебом началось время, когда между ними что-то начало происходить.

Он чувствовал, что их отношения уперлись в какую-то стену — оба были сильными, и оба не умели уступать. В постели у них как раз все было прекрасно и даже лучше, чем прежде, словно война гордынь распаляла их желание, словно они стремились доказать, что хотят большего для другого. Но жить так, преодолевая и сдерживаясь, с каждым днем становилось все труднее. Тогда он и решил уехать, надеясь, что это спасет их любовь.

— Соскучимся, и все, дай бог, наладится снова.

Он сказал, что запланировал поездку в Питер, к родителям, но на самом деле хотел пробраться в Чечню — там в заложниках, в земляной яме, сидел Серега, друг из детства.

С друзьями в школе у Глеба, как и у всех ботаников, было напряженно, но случилось чудо — в пятом классе с голубчиком Григорием Макаровым, или сокращенно Маглегригом, сошелся Серега Борисыч Максаков, или сокращенно Максербор. В школе, после уроков английской истории, их клички обкорнали до Мака белого и Мака красного. Один был красавцем, блондином, с зелеными спокойными глазами и подбородком с правильной ямочкой посредине, широкоплечим и высоким — по нему сохли все девчонки и искали дружбы самые отвязные пацаны. Другой был сутулый от смущения, весь какой-то искривленный, неуверенный в себе, рыжий и с прыщами, прочно усеявшими щеки и лоб. Почему они соединились, для всех так и осталось загадкой.

Глеба здорово преследовали в школе — не пускали на переменах в туалет, выкидывали портфель из окна, лупили по трое и четверо до и после уроков — просто смеха ради, как всегда достают беззащитных, — он никогда никому не жаловался, и когда подружился с Максербором, тоже не просил у него помощи.

Особенно к нему приставал ходивший в боксерскую секцию Володька Медведев — он жил с Серегой в одном подъезде, но тот дружить с ним не захотел. Медведев подкарауливал Глеба и кулаками пытался отбить у него Серегу. Один раз он постарался особенно. Любовь Михайловна, Серегина мама, на огромной коммунальной кухне зашивала ему разорванную рубашку, а Глеб сидел полуголый на табуретке у окна, пил чай из большой эмалированной кружки, слушал ее поучения и придумывал, как и что ему соврать дома об этой истории.

Серега, когда пришел из магазина, поглядел на его фингалы и звезду, которую Володька химическим карандашом нарисовал на рукаве его рубахи, молча вышел из квартиры, и с этого дня Медведев начал обходить Глеба стороной.

Про звезду Глеб, конечно, в кино видел, но не понял, почему Володька сделал как фашисты. И чем его отец хуже Володькиного — толстого завмага из мебельного.

После техникума их дорожки разбежались — Серега продолжил себя по технической линии, и жизнь прожил в родительской квартире, разве что, когда померла соседка, жене Сереги удалось сделать из коммуналки отдельную квартиру. Из-за этого пришлось залезть в долги, и, чтобы отдать их, Серега и подрядился на строительство какого-то завода под Грозным. Когда начался мятеж в Чечне, платить перестали, а он тянул до последнего, надеясь как-то договориться. И попал в яму, вместе с десятком товарищей по бригаде и несчастью. Закончиться для него все должно было плохо, потому что бизнес на похищении и продаже людей, пышным цветом расцветший тогда, был жестоким и определенным — не выкупили до срока, значит, в расход.

Как жена Максербора его отыскала, Глеб так и не понял. Но однажды она встретила его у дверей квартиры и вцепилась в него неотступно — видимо, он был последней ее надеждой.

Глеб оставил гостью ночевать на диване в большой комнате и тихо пересказал Инге историю своей школьной дружбы, попутно пытаясь придумать выход из нежданной ситуации.

— Ты же знаешь, случаев таких море, и говорят, часто удается кого-то спасти — надо только найти нужных людей и, конечно, деньги, — произнес он и вдруг понял, что Инга за это время не произнесла ни слова. Она стояла у окна и молча смотрела на ночной, освещенный оранжевым неестественным светом город. А ночью шепотом начала объяснять ему, как организуются подобные дела, на каком уровне и за какие деньги.

— Никто не будет связываться с этим из-за простого работяги. Люди с Кавказа могут много и легко обещать что угодно, но какой за этим будет настоящий смысл и цена — неизвестно.