Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 43

Он смотрел то на направленное на него дуло, то на горбоносое смуглое лицо мальчишки — и видел себя со стороны, потрясенного страшной догадкой о том, что смерть совсем близко, и он стремительно несется ей навстречу. Но тут грянул выстрел, Глеб ощутил, как тугой воздух остро обжег его щеку, и мальчишка, срезанный короткой очередью Сереги, запрокинув голову, рухнул на колени с льющейся изо рта кровью… Глеб все это видел в мельчайших подробностях — но не слышал ничего вокруг, будто оглох окончательно и полностью. Время словно замедлилось, как в кино, и двигалось плавно и красиво, позволяя избежать опасности, а потом вновь понеслось вскачь.

Глеб вбежал в дом, схватил сумку с фотоаппаратами и выскочил вовремя, потому что следующая ракета влетела в окно, подняв строение в воздух.

Несколько дней они с Серегой бродили по лесу, пока их не почуяли собаки возле какого-то аула. Началась погоня, и они потеряли друг друга. Он слышал стрельбу, а потом видел, как загнанный на обрыв Серега прыгнул в ручей и упал на его каменистое русло — было жарко, и воды внизу было мало. Преследователи долго стояли, рассматривая тело, дожидаясь, что он пошевелится, а потом засмеялись и ушли.

Пулю свою Глеб получил в конце пути домой…

Пробираясь ночами вдоль русла ручья, набравшего силу после дождя, Глеб пытался найти рыбу в быстрой холодной воде, но тщетно. Собирал ягоды, ел какую-то кислую траву и отощал до такой степени, что потерял всякую осторожность. Подобрался к одиноко стоявшему рядом с лесом дому и через час наблюдения понял, что там пусто.

Не обращая внимания на лай собак, сгрызавших от злости свои цепи, вошел в дом, где густо пахло свежеиспеченным хлебом. В поисках лепешек, уже не остерегаясь, Глеб рыскал возле очага, когда грохнул выстрел, и он с криком рухнул на пол — пуля вошла в ногу.

Оказывается, он не заметил старика, который лежал в углу около окна.

Когда вместо второго выстрела услышал щелчок — осмелел, приподнялся и на локтях, подтягивая раненую ногу, подобрался к постели. Там среди одеял увидел черный одинокий глаз, который с ненавистью смотрел на него, но вдруг потерял выражение и застыл. Последнее усилие, видимо, отняло у старика остаток его жизни. Глеб туго перетянул ногу полотенцем и поднялся — нужно было срочно уходить, потому что выстрел могли услышать. Набив лепешками сумку, Глеб запрыгал к выходу, но не смог удержаться — вытащил камеру и, ругая себя самыми дурными словами за глупость, сделал несколько кадров этой странной смерти.

Ругаясь и шипя от боли, Глеб забрал у мертвого старика пистолет и, ковыляя, убрался в лес, по дороге присыпая след нарезанным табаком из найденного на столе мешочка.

Видимо, делал это не зря, потому что его не нашли.

Ногу через день, конечно, начало разносить, но Глеб в это время уже лежал прямо у блокпоста псковских десантников, на Аргунской дороге.

За входной дверью тихо и как-то жалостливо заскулила Фекла. Глеб Григорьевич не переставал удивляться, как она точно угадывает тот момент, когда ему следует остановиться.

Он посмотрел в окно. Снег, сменивший накрапывающий с утра дождь, валил уже крупными хлопьями, и на дорожках вокруг дома образовались первые рыхлые сугробы. Он дважды обошел участок, выкатил из сарая снегоуборочную машину и резко дернул гашетку пускателя.

Громоздкий агрегат хрипло откашлялся, словно завзятый курильщик, и погрузил черные гусеницы в свежий снег. Подчиняясь их движению, он шел за машиной и поругивал Феклу, которая, словно маленькая, никак не могла наиграться с летящим из раструба снежным потоком.

Потом Глеба Григорьевича в дом долго не пускали, заставляя крутиться на крыльце под веником. Стряхивая снег, Демидовна ворчала:

— Чего форс-то показывать, не молодой ведь уже с сегодняшнего дня.

Над столом его дожидался портрет Инги. За час взгляд ее не переменился — она по-прежнему смотрела внимательно и испытующе, с выражением, которое не менялось у нее, даже когда она улыбалась.

Она шумно и с поцелуями ворвалась в московский военный госпиталь прямо с аэродрома. Притащила кучу всяких бутылок и сувениров врачам и медсестрам, а ему роскошный подарок — цифровую японскую зеркалку. Такую Глеб видел у западных корреспондентов в Москве. Долго расспрашивала его о Чечне, о том, как все было, вызвала жену Сереги в госпиталь и несколько часов провела с ней, объясняя, что и как случилось, и передала ей деньги, которые Глеб собрал для выкупа.

Сидя на его кровати, она разглядывала фотографии, которые он там сделал, и даже всплакнула над тремя — над смертью Сереги, смертью старика и его портретом у блокпоста.

Когда он дополз до своих, его почуяли собаки и всех переполошили. Он понял, что нельзя шевелиться — иначе в темноте пристрелили бы на месте. Так и валялся в кустах до рассвета, а тогда и сделал несколько кадров, чтобы Инге передали, если что.

На пленке была невероятно экспрессивная, с искаженной перспективой, картинка — его лицо и сапоги возвышавшихся над ним солдат.

Инга осталась в его палате на ночь, смеялась над его страхами по поводу недовольства персонала и занялась с ним каким-то чудным, откровенным и очень острым сексом. Все было так, будто и не было у них никакой внутренней размолвки, будто чувство только вспыхнуло между ними, и они пробовали невероятную сладость сближения. А раненая нога вела себя по-товарищески и не мешала.

Под утро Инга раздвинула шторы и, совершенно обнаженная, начала позировать ему, требуя испытать «японца». Потом они разглядывали фотографии и как дети веселились, прикидывая, какие из снимков можно было бы послать в «Плейбой».

Вдруг он неожиданно заснул, и снова пришел этот сон — Инга бежит по какому-то шоссе, и кричит, и зовет его, а за ней бегут люди в форме, и, испугавшись, проснулся и услышал тихий, еле различимый шепот.

Она сидела на подоконнике и говорила по мобильнику, черному пижонскому телефону, который привезла из-за границы. Говорила она тихо, но в гулкости пустой палаты было слышно все отчетливо. Глеб понимал, что получается нехорошо и он как будто подслушивает, но не знал, как прекратить это, потому что сил не было, даже чтобы облизнуть пересохшие губы.

Инга долго с кем-то прощалась, и этот человек был явно для нее очень дорог — говорила она по-сербски, но слова-то были все знакомы.

Закончив, она уткнула голову в колени и зашептала горячо:

— Почему ты не вразумил меня? Как мне жить со всем, что я помню? Почему Глеб отпустил меня? Вразуми меня, пожалуйста, и помоги — прошу тебя — ты же видишь, боже, моя душа разломана пополам!

Потом быстро взглянула в сторону Глеба. Увидела его открытые глаза и поняла, что он все слышал. Присела на край кровати, и они долго молча смотрели друг на друга, потом она прижалась к нему, а он кончиками пальцев гладил ее по голове, не понимая, что он услышал.

Вдруг она склонилась к его руке и коснулась ее сухими, словно воспаленными губами и совсем без интонации, монотонно, спокойно начала рассказывать про поиски своих ребят, которые в Боснии бесследно исчезли, словно их никогда и не было на земле.

— В одном месте была засада мусульман-босняков. Может, и случайно так вышло, там много банд бродит. В подвале сидела дней пять и думала, что живой больше не буду, не выйду оттуда. Кого выводили наверх, не возвращались, и во дворе все время стреляли. Крики до сих пор слышу, ужасные, очереди их заглушить не могли.

— Военные?

— Крестьяне. Простые люди.

— Их-то за что?

— В Чечне Серегу за что? Потому что сербы. И врут, что на той войне они были звери. Там все были звери. И босняки, и хорваты. Я видела. Они тоже убивали, и знаешь, даже страшнее были.

— Почему?

— Потому что радовались очень при этом, будто счастье наконец им выпало.

— Все как у нас.

— С виду — нормальные люди. Женщин отправляли к ним в казармы и там мучили их ужасно — я видела. — И замолчала, раскачиваясь взад и вперед.