Читать книгу 📗 Почти все о женщинах и немного о дельфинах (сборник) - Малкин Анатолий » Страница 45

Написанное на одном дыхании стихотворение было похоже на кусок неостывшего металла или брусок взрывчатки, готовой взорвать все вокруг. Что делать с этим, он снова не знал, и опухший в зеркале тоже.

Очнулся от громкого стука в окно. В стекло долбила клювом сорока Машка. Она поселилась на участке, как только там появился их дом. Она его одного не боялась — так, немного жеманничала, обозначая женскую неприступность, но еду с рук брала и даже прыгала на плечо, когда вечером он посиживал на скамейке у дома. Машка сразу как-то поняла, что опасности от него не будет.

С Ингой, когда она на выходные появлялась на даче, сорока вела себя подчеркнуто корректно, но близко к себе не подпускала.

Когда Глеб Григорьевич остался один, то завел себе Феклу — хотелось кого-нибудь гладить иногда.

Равновесие было нарушено, потому что Фекла тут же начала выживать птицу с участка, не отступая от нее ни на секунду.

Машка не стерпела измены — однажды подлетела к окну, глянула на него печально, прямо как человек, и улетела насовсем.

У женщин любой породы только так — рядом никакой другой соперницы.

Тогда он поставил перед Машкой положенную ей миску с зерном и, пока она стучала клювом по дну, курил, думая про свою семейную жизнь.

Потом поехал в город, поглядывая на иссиня-черные грозовые тучи, обложившие весь горизонт. Листок со стихотворением зачем-то упрямо взял с собой и положил в верхний нагрудный карман. Ехал не торопясь, спокойно размышляя над тем, что исправить что-либо вряд ли удастся, и отмолить тоже, и что крест на общей могиле вбит в самую середину их прошлой жизни.

Инга уже была дома.

Вернулась из больницы, как и хотела, сама, без его помощи.

Сидела на кровати в своей спальне, обложив себя со всех сторон подушками, будто на мягком троне. На одеяле валялось много бумаг, стоял резной кофейный столик, постельный, на маленьких ножках, с чашкой, маленьким кофейником и вазочкой конфет. На нем же были рассыпаны разноцветные фломастеры с широкими носами, которыми ей нравилось отчеркивать важные места в тексте.

Столик этот Глеб высмотрел у антиквара в Германии и купил не торгуясь, потому что давно придумал, что будет подавать ей утренний кофе в постель.

Она разговаривала по телефону о записи программы с кем-то, видно, важным, потому что приложила палец к губам, улыбнулась ему, как прежде, и подставила щеку для поцелуя, и все это не отрываясь от телефонной трубки.

Лицо у нее подкрашено, как и всегда, но на самом деле было заметно белым, без кровинки, и Глеб еще раз подивился ее силе и самообладанию.

Потоптавшись в дверях, он, как любил, плюхнулся на ковер около кровати, но, когда она недоуменно подняла брови, пересел на краешек постели.

Продолжая разговаривать по телефону, она вдруг показала глазами на листок, торчавший из его нагрудного кармана, и одними губами спросила:

— Что это?

Он тоже одними губами ответил:

— Так, просто слова.

— Чьи?

— Мои.

— О чем?

— О нем.

Напряжение в комнате стало таким физически ощутимым, что, казалось, в любой момент может ударить разряд.

Он и полыхнул.

Снаружи гроза так и не собралась с силами — попугала чуток тучами и зарницами, бросавшими отсветы на стены спальни и ее лицо, застывшее, словно греческая маска гнева.

— Не смей меня жалеть.

Он показал ей глазами на телефонную трубку, но она гневно отбросила ее на одеяло, вместе с удивленным, не перестающим алекать голосом.

А потом стала говорить не останавливаясь, выплескивая все, что накопила за эти дни.

— Тебя ведь не было рядом. Не перебивай меня. Я там еще раз поняла, что все правильно делаю, потому что на тебя нет надежды. Все эти твои слова, — она махнула презрительно рукой в сторону листочка, — они пустое, они ничего не значат.

Ты не имеешь права на мою жизнь, не имеешь права ломать мою карьеру и мое будущее. Ребенок — это не игрушка, и заводят его, когда любят, а мы с тобой разве любим?

В короткой паузе Глеб сумел лишь пробормотать:

— Ты — уже нет, наверное.

Но она снова не дала ему продолжить.

— В чем она, твоя любовь, выражается? Сунул и побежал?

Она никогда раньше не говорила так грубо, так отчетливо хамски. Глеб никак не мог понять, чем он ее так оттолкнул, что одно ощущение его ребенка у себя внутри лишило ее всяческой осторожности. И вдруг он догадался:

— Он здесь?

— Кто он?

— Иванко. Кому ты звонила в больнице. Он здесь?

Она вздрогнула и опустила глаза.

— Ну при чем здесь он?

— Значит, я прав?

— Нет его, — закричала срывающимся голосом Инга. — И не звонил никто. Это я не могу ничего забыть.

И она заговорила еще быстрее, почти бессвязно, о том, что было с ней в том месте в Боснии, куда босняки свозили сербских женщин, насилуя их и потом убивая всех до одной.

— Меня не трогали пять дней, но потом повели наверх. Это была школа. Коридоры были засыпаны детскими тетрадками, разодранными книгами, раздавленными сапогами глобусами и кусками скелетов из анатомического класса.

Под ногами хрустело стекло от разбитых стекол. На стенах висели портреты великих людей, ученых, писателей и философов. Почти у всех были черные дыры вместо глаз.

Меня одели как Матерь Божию и дали в руки младенца. Ребенок не шевелился, наверное, был без памяти или, может, уже и мертвый.

Потом отвели в спортзал, заставленный кроватями, поставили в огромную золоченую раму от картины и заставили девушек молиться ей перед насилием.

Так продолжалось почти неделю. Потом он меня спас.

Вот и все. И еще сказала про ребенка — не забивай себе голову глупостями. Просто после того мертвого младенца я не могу взять ребенка в руки. Всю выворачивает. Вот и все. Теперь точно все. Прости.

Снова зазвонил телефон, но Инга завернулась с головой в одеяло и затихла.

Глеб постоял около нее, потом ушел в свою кладовку и замер там, не двигаясь.

По квартире, застывая, ползла тишина.

Под утро ему послышалось что-то вроде плача или стона.

У нее был сильный жар. Глеб вызвал «Скорую», которая обнаружила кровотечение и увезла ее в больницу.

Две следующие недели, что он провел с ней в больнице, все чуть сгладили, но и только.

Стихи она прочла через месяц — увидела на его столе и взяла без спроса.

На следующее утро, когда завтракали, сказала, что не знала, что ему бывает так больно.

Потом он нашел дом пустым, а на столе записку.

Очень короткую, без сантиментов и извинений.

Инга писала, что улетает, когда вернется, не знает, и что она не будет его упрекать, если он не дождется ее.

Плохое, как водится, подступает всё и сразу.

Сначала сгорела котельная на даче. Проводка не выдержала броска напряжения, хотя всегда выдерживала — полыхнула как свечка.

Мама заболела, и серьезно. К ее страсти находить у себя всевозможные болезни он относился терпеливо, но вдруг все оказалось правдой. Его большая громкая мама вдруг совсем сдулась, сгорбилась и превратилась в его дочку, маленькую и беспомощную.

Дальше учудила Фекла. Как она умудрилась завести себе кавалера, не выходя за ограду, одному собачьему богу известно, но однажды утром, озабоченная Демидовна поздравила его с прибавлением семейства, причем обильным, в десять полновесных, черных с рыжеватыми подпалинами щенков.

Это уж не говоря о двух выставках в Доме фотографии и Манеже, с тучей фотографий, которые надо было оформить и развесить, командировке на Курилы, где взорвался вулкан, и в Питер, на трехсотлетие.

Вот так и получилось, что за заботами этими и в отсутствие всяких вестей от Инги проскочило лето.

Осенью обратно в Москву не собрался. Иногда, из-за поздней работы или по пьянке, заползал в запустелую квартиру, но уснуть там не мог, вслушивался в каждый скрип и движение воздуха. Он и не думал, что расставание выйдет таким горьким. Это было похоже на то, как из затянувшейся вроде раны, по одной выдергивают нитки, которыми ее зашивали. Даже и без водки он вдруг начинал кричать, обзывая Ингу всякими непотребными словами, давая себе зарок — больше никаких чувств, кроме самых простых, никакой привязанности, кроме родственной, никаких обязательств, кроме деловых. И плакал, неожиданно много плакал, разговаривал громко, что-то объясняя себе или выясняя у кого-то безгласного наверху — держать слова внутри мочи не было.